Оказывается, нет ничего сильнее мужественной хрупкости

© Издательство MAIER
© Издательство MAIER
© Издательство MAIER
© Издательство MAIER
<Поздно вечером я ужинаю. Целый день работы в поле дает о себе знать: приятная усталость, удовлетворенность после хорошо выполненной работы и волчий аппетит. Открывается дверь.> На пороге стоял… румынский солдат.
– Севка! Ты ли это? Слава Богу...
– Вот в этом-то я не уверен: слава ли Богу?
<Мой двоюродный брат Сева после окончания агротехнической школы пошел волонтером в румынскую артиллерию, смышленый парень вскоре получил звание сержанта. Неожиданное появление советских танков застало их врасплох, офицеры бежали. Сева передал офицеру на румынской границе приведенную им артиллерийскую часть и попросил разрешения… дезертировать.
– Хорошо ли я поступил? 
– Разумеется, хорошо! Ты же – русский! Здесь ты дома!>Е.А.Керсновская. © И.М.Чапковский
<Вообще окрестить слабенького ребенка in articulae mortis вправе любой человек, который может прочесть «Символ веры». В крайнем случае имеет на это право и женщина. Я взяла крестик, погрузила его в воду и медленно и отчетливо прочитала молитву Господню «Отче наш». Затем Вера Леонидовна**вынула из чемодана своего ребенка, передала его мне и опустилась рядом с ящиком на колени, сжав руки и уронив на них голову.>
Свеча, воткнутая в бутылку, слабо освещала большой ящик, заменяющий аналой. На моих руках, на куске белой байки, слабо сучил ножками юный внук и правнук адмиралов Невельских, так много сделавших для России. Момент был торжественным... Святого мира не было, и я начертила знаки креста, макая крестик в воду, на лбу, на груди, а паху, на ладонях и подошвах со словами:
– Пусть чувства твои будут чисты, разум – ясен. Пусть путь твой будет направлен к добру, поступки твои служат правде. Да будет воля Твоя, Господи! Аминь!
И опять все откликнулись:
– Аминь!Все женщины, одна за другой, опустились на колени.Е.А.Керсновская. © И.М.Чапковский
До войны заключенных хоронили в кое-как сколоченных гробах; в военные годы количество жмуриков возросло до такой степени, что был изобретен так называемый катафалк – ящик на колесах, куда складывали валетом голые трупы.
 Ирония судьбы: мастер, изобретший этот катафалк, скоропостижно скончался и попал в один из первых рейсов.
В 1947 году опять начали возить покойников в гробах, из которых их, впрочем, вываливали в общие могилы.Е.А.Керсновская. © И.М.Чапковский
Первое, что я увидела, войдя в 8-й барак, была душераздирающая сцена: молодая мать – почти девочка – билась в руках солдата, умоляя: «Дайте покормить его – в последний раз! В последний раз!»
А дряхлая старушонка поспешно семенила прочь, унося маленького ребенка, завернутого в одеяльце. Присутствующие при этой сцене мамки ей завидовали: «Счастье, что у тебя есть бабушка... А мы?»
Этот ребенок еще с воли: мать только начала «разматывать свою катушку» – 10 лет.Е.А.Керсновская. © И.М.Чапковский
Я сбежала вниз у клуба профсоюзов и остановилась на бугре. С рудника 7/9 гонят развод: это каторжники идут в 11-е л/о. Серая, безликая масса унылых призраков движется мимо. Вдруг камушек, завернутый в бумажку, стукнул о мой валенок. Я на него наступила и, когда развод прошел, подняла. В записке, написанной карандашом, были завернуты 500 рублей. Было написано: «М. поручил передать Вам деньги и благословение его матери: пусть Бог пошлет Вам счастье, а Вашей матери – обеспеченную старость».
Месяца четыре тому назад ко мне подошел крепильщик Максимук. Из его глаз текли слезы:
– Моей матери девяносто лет. Когда меня посадили, их с моим сыном Ваней выгнали из дома. Пока Ваня работал в кузнице, они кое-как жили. Теперь Ване 18 лет и его взяли в армию. Мать почти слепая, но она прядет кудель и живет в сарае. Если бы у меня были деньги, она за пятьсот рублей могла бы купить себе на весь год озадки – мелкое зерно. Пошлите моей маме по этому адресу деньги.
– Я пошлю. И возвращать не надо.
Я выслала телеграфом. Мать получила. Как радовался Максимук! Вскоре его этапировали. Как, через кого, зачем ты вернул эти деньги?Е.А.Керсновская. © И.М.Чапковский
Мой аккумулятор внезапно погас. Билял не видел и продолжал шагать. Я споткнулась об один из камней, захламляющих штрек, и упала. Бревно ударило меня по затылку, приплюснув лицо к камню. Хрящ носа был поломан, и нос свернуло влево. Несмотря на боль я его ухватила рукой и водрузила на место. Красоты мне от этого не прибавилось... Особенно когда образовались кровоподтеки вокруг глаз (очки), носа и губ.
Взять больничный я не могла: начальник участка слег с инфарктом, я как помощник должна была его замещать. Кроме того, участок был большой, на нем шесть горных мастеров, которых я должна была подменять. Ведь шахта не имела общих выходных, и все отдыхали по скользящему графику.
Самое обидное было то, что все встречные, глядя на мою разукрашенную физиономию, укоризненно качая головами, говорили: «Приласкал...»Е.А.Керсновская. © И.М.Чапковский
© Издательство MAIER
© Издательство MAIER
© Издательство MAIER
© Издательство MAIER
<Поздно вечером я ужинаю. Целый день работы в поле дает о себе знать: приятная усталость, удовлетворенность после хорошо выполненной работы и волчий аппетит. Открывается дверь.> На пороге стоял… румынский солдат.
– Севка! Ты ли это? Слава Богу...
– Вот в этом-то я не уверен: слава ли Богу?
<Мой двоюродный брат Сева после окончания агротехнической школы пошел волонтером в румынскую артиллерию, смышленый парень вскоре получил звание сержанта. Неожиданное появление советских танков застало их врасплох, офицеры бежали. Сева передал офицеру на румынской границе приведенную им артиллерийскую часть и попросил разрешения… дезертировать.
– Хорошо ли я поступил? 
– Разумеется, хорошо! Ты же – русский! Здесь ты дома!>Е.А.Керсновская. © И.М.Чапковский
<Вообще окрестить слабенького ребенка in articulae mortis вправе любой человек, который может прочесть «Символ веры». В крайнем случае имеет на это право и женщина. Я взяла крестик, погрузила его в воду и медленно и отчетливо прочитала молитву Господню «Отче наш». Затем Вера Леонидовна**вынула из чемодана своего ребенка, передала его мне и опустилась рядом с ящиком на колени, сжав руки и уронив на них голову.>
Свеча, воткнутая в бутылку, слабо освещала большой ящик, заменяющий аналой. На моих руках, на куске белой байки, слабо сучил ножками юный внук и правнук адмиралов Невельских, так много сделавших для России. Момент был торжественным... Святого мира не было, и я начертила знаки креста, макая крестик в воду, на лбу, на груди, а паху, на ладонях и подошвах со словами:
– Пусть чувства твои будут чисты, разум – ясен. Пусть путь твой будет направлен к добру, поступки твои служат правде. Да будет воля Твоя, Господи! Аминь!
И опять все откликнулись:
– Аминь!Все женщины, одна за другой, опустились на колени.Е.А.Керсновская. © И.М.Чапковский
До войны заключенных хоронили в кое-как сколоченных гробах; в военные годы количество жмуриков возросло до такой степени, что был изобретен так называемый катафалк – ящик на колесах, куда складывали валетом голые трупы.
 Ирония судьбы: мастер, изобретший этот катафалк, скоропостижно скончался и попал в один из первых рейсов.
В 1947 году опять начали возить покойников в гробах, из которых их, впрочем, вываливали в общие могилы.Е.А.Керсновская. © И.М.Чапковский
Первое, что я увидела, войдя в 8-й барак, была душераздирающая сцена: молодая мать – почти девочка – билась в руках солдата, умоляя: «Дайте покормить его – в последний раз! В последний раз!»
А дряхлая старушонка поспешно семенила прочь, унося маленького ребенка, завернутого в одеяльце. Присутствующие при этой сцене мамки ей завидовали: «Счастье, что у тебя есть бабушка... А мы?»
Этот ребенок еще с воли: мать только начала «разматывать свою катушку» – 10 лет.Е.А.Керсновская. © И.М.Чапковский
Я сбежала вниз у клуба профсоюзов и остановилась на бугре. С рудника 7/9 гонят развод: это каторжники идут в 11-е л/о. Серая, безликая масса унылых призраков движется мимо. Вдруг камушек, завернутый в бумажку, стукнул о мой валенок. Я на него наступила и, когда развод прошел, подняла. В записке, написанной карандашом, были завернуты 500 рублей. Было написано: «М. поручил передать Вам деньги и благословение его матери: пусть Бог пошлет Вам счастье, а Вашей матери – обеспеченную старость».
Месяца четыре тому назад ко мне подошел крепильщик Максимук. Из его глаз текли слезы:
– Моей матери девяносто лет. Когда меня посадили, их с моим сыном Ваней выгнали из дома. Пока Ваня работал в кузнице, они кое-как жили. Теперь Ване 18 лет и его взяли в армию. Мать почти слепая, но она прядет кудель и живет в сарае. Если бы у меня были деньги, она за пятьсот рублей могла бы купить себе на весь год озадки – мелкое зерно. Пошлите моей маме по этому адресу деньги.
– Я пошлю. И возвращать не надо.
Я выслала телеграфом. Мать получила. Как радовался Максимук! Вскоре его этапировали. Как, через кого, зачем ты вернул эти деньги?Е.А.Керсновская. © И.М.Чапковский
Мой аккумулятор внезапно погас. Билял не видел и продолжал шагать. Я споткнулась об один из камней, захламляющих штрек, и упала. Бревно ударило меня по затылку, приплюснув лицо к камню. Хрящ носа был поломан, и нос свернуло влево. Несмотря на боль я его ухватила рукой и водрузила на место. Красоты мне от этого не прибавилось... Особенно когда образовались кровоподтеки вокруг глаз (очки), носа и губ.
Взять больничный я не могла: начальник участка слег с инфарктом, я как помощник должна была его замещать. Кроме того, участок был большой, на нем шесть горных мастеров, которых я должна была подменять. Ведь шахта не имела общих выходных, и все отдыхали по скользящему графику.
Самое обидное было то, что все встречные, глядя на мою разукрашенную физиономию, укоризненно качая головами, говорили: «Приласкал...»Е.А.Керсновская. © И.М.Чапковский

Издательство Maier выпустило «Правду как свет», два тома рисованных мемуаров Евфросинии Керсновской.

Два роскошных тома оформлены цветочными орнаментами в духе ар-деко, что поначалу несколько вводит в заблуждение людей, незнакомых с творчеством Евфросинии Керсновской. Кажется, что в руках у нас что-то, воспоминания или же поэтическое рукоделие, так или иначе связанное с декадентством Серебряного века. На самом деле внутри этих мощных, монументальных томов находится одно из самых страшных и пластически убедительных документальных свидетельств о русской (советской) истории ХХ века.

Многолетняя узница ГУЛАГа, в конце жизни Евфросиния Керсновская не просто записала воспоминания о своей жизни, но и зарисовала их. Не будучи профессиональным художником и тем более писателем. По просьбе матери Керсновская создала (причем в нескольких вариантах — на случай, если один из них попадет в руки КГБ) 12 тетрадей с 700 рисунками плюс «альбомный вариант» своей биографии, точно так же состоящий из дюжины альбомов и 680 рисунков.

Это мощный и — для тех, кто видел их хотя бы раз, — незабываемый корпус рисованных воспоминаний с подписями, которые концептуалист Никита Алексеев сравнивает с альбомными опусами Ильи Кабакова и Виктора Пивоварова.

Действительно, в первом приближении «Наскальная живопись» (под этим названием отрывки из рукописи Евфросинии Керсновской впервые были опубликованы в перестроечных «Огоньке» и «Знамени») кажется чем-то вроде жутких натуралистических комиксов или же иллюстраций к рассказам Варлама Шаламова и лагерной прозе Александра Солженицына.

Между тем «иллюстрированные воспоминания о сороковых-пятидесятых», как их окрестили в издательстве Maier, имеют совершенно самостоятельное значение. Причем не только историческое, но и художественное. Накал страстей, «кадрирование» и группировка жизненной правды не позволяют называть творения Евфросинии Керсновской ни самодеятельностью, ни неопримитивом в стиле Павла Леонова или Нины Горлановой. Это совершенно самостоятельный, одноразовый (то есть одиночный и неповторимый) плод определенного стечения талантов, технических возможностей и обстоятельств. Тупиковый, конечно, закрывающий тему, но при этом, что называется, «музейного уровня», достойный пристального читательского внимания.

В предисловии к первому тому Никита Алексеев объясняет, что издательство Maier выпустило альбомный вариант рассказов Евфросинии Керсновской о ее мытарствах с подобающим этому памятнику русской культуры ХХ века (в послесловии Виталий Шенталинский объявляет труды Керсновской «памятником мировой культуры, который по творческому масштабу может быть внесен в список ЮНЕСКО») тщанием и изысканной аккуратностью.

Хрупкости страниц, тщательно разрисованных цветными карандашами и подписанных шариковой авторучкой, издатели и оформители двухтомника (дизайн-проект Константина Чубанова) противопоставили основательность и весьма затратное оформление: латвийскую типографию, плотную бумагу и даже матерчатые закладки, опять же отсылающие к эпохе модерна, к которому опосредованно, но принадлежала Евфросиния Керсновская, до своего ареста в 1941 году безмятежно проживавшая вместе с родителями в Бессарабии.

Когда туда вошли советские солдаты, Керсновская, отрицательно относившаяся к профашистскому режиму Антонеску, поначалу была даже рада.

«Евфросиния встретила [советских] с надеждой, ведь они избавят народ от эксплуатации, но первое, что эти люди сделали, — выгнали ее и мать из родного дома и конфисковали все имущество, вплоть до одежды. Керсновскую поразило прежде всего не то, что они оказались нищими и бездомными, но то, как нелепо, антиэстетично выглядели пришельцы, и то, насколько бессмысленно они распоряжались изъятой — награбленной собственностью.

Здесь второй ключ к феномену Керсновской. До тридцати трех лет она не видела целенаправленной злобной глупости и только в зрелом возрасте, будучи умелым и умным человеком, столкнулась с властью, которая хорошо знает, как убивать, а напоить лошадь не умеет», — пишет Алексеев в предисловии к первому тому.

Издательство Maier придало маргинальному, но важному и эстетически убийственному проекту дорогую и тщательно продуманную раму с архивными фотографиями, сопроводительными статьями, идеально отсканированными изображениями, которые составляют основной массив этих тяжеловесных альбомов, а также с отдельной распечаткой авторских подписей к картинкам. Кстати, этот будто бы вспомогательный раздел порождает еще одну концептуалистскую ассоциацию — с текстами на карточках Льва Рубинштейна: при всем видимом простодушии этих хватающих за сердце рисунков в подтекст их зашита огромная визуальная (и разумеется, литературная) культура, пожинающая в лице Керсновской такие вот странные плоды.

«Правда как свет» при всем ужасе, не вмещающемся в сознание, тем не менее оставляет какое-то теплое, едва ли не оптимистическое послевкусие. И не потому, что в исторической перспективе узница лагеря выглядит победительницей, а томам, выпущенным в столичном издательстве, могут позавидовать любые, даже самые известные художники. Никогда, даже работая на лесоповале, в угольной шахте или в морге, Керсновская не считала себя жертвой. «Она следовала правде и помогала людям», — пишет Никита Алексеев. «Пребывание в ГУЛАГе не наложило на нее отпечатка — она осталась нормальным европейцем» со здоровой психикой и тонким, проницательным умом, воспитанным мировой культурой, неожиданно оказавшейся мощным защитным средством против беспрецедентного государственного подавления.

Культура и искусство позволяют выжить в самых тяжелых, запредельно бесчеловечных условиях — вот что помогает понять этот двухтомник, оформление которого идеально работает на душеподъемный результат. Всячески подчеркивая глубинный культурный бэкграунд того, что дало Евфросинии Керсновской возможность не только сохранить себя, но и остаться человеком.

Самое читаемое:
1
Зельфира Трегулова: «Сейчас в музее нам нужны более сильные эмоции и впечатления»
Директор Третьяковской галереи Зельфира Трегулова рассказала о том, каким видит музей в будущем, об идеальной выставке и почему картины Михаила Врубеля вызывают интерес у зрителей от Казани до Осло
22.09.2021
Зельфира Трегулова: «Сейчас в музее нам нужны более сильные эмоции и впечатления»
2
Выставка Врубеля в Третьяковке соединит разрозненные циклы и разрезанные картины
Гигантская монографическая выставка Михаила Врубеля в Новой Третьяковке станет важным этапом в познании его наследия. На ней встретятся три «Демона» и впервые будет показано такое количество поздней графики
05.10.2021
Выставка Врубеля в Третьяковке соединит разрозненные циклы и разрезанные картины
3
Как проектировали упаковку Триумфальной арки
В Париже открылся последний грандиозный проект Христо и Жанны-Клод — упакованная Триумфальная арка. Оказывается, работа над ним шла полвека. Показываем, как это было
24.09.2021
Как проектировали упаковку Триумфальной арки
4
Жан-Юбер Мартен перемешает коллекцию ГМИИ
Перед реконструкцией главного здания Пушкинского музея в нем решились на большой эксперимент
07.10.2021
Жан-Юбер Мартен перемешает коллекцию ГМИИ
5
Как появляются на арт-рынке работы Боттичелли и за сколько продаются
Сандро Боттичелли сейчас второй среди старых мастеров по цене после Леонардо да Винчи. Как правило, главные шедевры таких гениев давно в музеях, и каждое появление их произведений на рынке становится сенсацией
08.10.2021
Как появляются на арт-рынке работы Боттичелли и за сколько продаются
6
Sotheby’s выставил на аукцион позднюю картину Боттичелли
«Муж скорбей» появится на январских торгах с предварительной оценкой в $40 млн. Картина обрела авторство Боттичелли благодаря недавней переатрибуции, а до этого считалась работой его учеников
07.10.2021
Sotheby’s выставил на аукцион позднюю картину Боттичелли
7
Сурия Садекова: «Люди открывают личность, которую не знали»
В Фонде Louis Vuitton 22 сентября открывается выставка собраний Ивана и Михаила Морозовых. Сурия Садекова, завотделом образовательно-выставочных проектов ГМИИ им. А.С.Пушкина, рассказала о коллекции, проекте и организационных подвигах
21.09.2021
Сурия Садекова: «Люди открывают личность, которую не знали»
Подписаться на газету

2021 © The Art Newspaper Russia. Все права защищены. Перепечатка и цитирование текстов на материальных носителях или в электронном виде возможна только с указанием источника.

16+