Аркадий Пластов как он есть: почвенник и фанат Ван Гога, отшельник в миру и икона соцреализма

Ретроспектива советского классика в Русском музее раскрывает новые стороны его творчества.

Выставку в Русском музее, приуроченную к 120-летию Аркадия Пластова (1893–1972), назвали просто и емко — пастернаковскими словами «почва и судьба». Она про путь художника. Семья Пластовых, крестьян села Прислониха Симбирской губернии, была художественно одаренной. Прадед будущего художника был иконописцем, по чертежам деда построили местную церковь, отец в юности был подмастерьем-иконописцем, но сына определил в духовную семинарию. Пробыл там младший Пластов недолго: бросил все, едва почуяв запах свежесваренной олифы. Проучившись же в Московском училище живописи, ваяния и зодчества (1914–1917), он добровольно сослал себя на малую родину, где и провел всю жизнь, бывая в столице лишь наездами.

Пластов удачно подходит на роль главного русского живописца ХХ века. «Почвенник», не припадавший каждую минуту к стопам власти. Иконописец и одновременно поклонник Ван Гога, державший на столе его Письма. Отшельник, предпочитавший городской суете жизнь в глуши. «Нельзя все время жить в Москве, там правды не увидишь», — заметил как-то Пластов, отвечая на предложение зажить наконец столичным художником, сообразно своим регалиям академика и лауреата, удостоенного отдельной цветной вкладки в Большой советской энциклопедии. Советский министр культуры Екатерина Фурцева могла вызвать к себе любого писателя или художника. Сама же ездила только к двоим — Пластову и Шолохову. Официальное признание к художнику пришло с Колхозным праздником, созданным в 1937 году к выставке «Индустрия социализма». Брызжущее избыточным оптимизмом монументальное полотно, где среди фантастического обилия кренделей и фруктов тщательно выписаны счастливые колхозники. Один — с рюмкой, другой, соблюдая этикет, неуверенно держит вилку левой рукой. Где же здесь правда? Не следует понимать слова художника буквально, под «правдой» видя лишь его «почвенничество», почти наверняка вынужденное. Деревенские мужики звали его Аркашей, он не обижался. Они были его моделями, героями его «крестьянской саги», начатой буквально с чистого листа, после того как страшный пожар 1931 года в его доме в Прислонихе уничтожил все произведения художника.

Пластов работал во всех жанрах: в тематической картине, портрете, пейзаже, книжной иллюстрации. Все это подробно представлено на выставке, куда, помимо работ из Русского музея, привезено все лучшее из Третьяковской галереи, Ульяновского областного художественного музея (там самое большое собрание работ Пластова после столичных), других региональных музеев. И удивительное дело: с детства знакомые соцреалистические полотна здесь вдруг открываются с неожиданной стороны. В середине войны Пластов написал Трактористок (1943–1944): две крепкие девушки собираются искупаться в жаркий день под присмотром пожилого механизатора. Чем не советская версия классического сюжета с новым названием — Сусанны и старец? Вот нежно-лирический Первый снег (1946), по настроению на десятилетие опередивший хрущевскую оттепель. Тогда же появились эскизы к Весне (1954) — самой знаменитой картине Пластова, ставшей чуть ли не эротическим хитом, растиражированным журналом «Огонек». Пластов — художник увлекающийся, в ходе работы отклонявшийся то от правды жизни, то от темы. Поэтому хохломская ложка в руке едока в Жатве (1945–1946) слишком красива для прозаической паузы в ежедневной борьбе за кусок хлеба. В Партизанах интереснее лес с пестрой осенней листвой, чем скачущие всадники. Графика его, в частности портрет сына Николая, любимой модели Пластова, выдает уверенную тренированную руку. Ключ же к Почве и судьбе — автопортреты Пластова. Юношеский 1910-х годов, по меткому замечанию Владимира Леняшина, куратора выставки, напоминает Алексея Турбина из Дней Турбиных Михаила Булгакова, трагический образ русского интеллигента в водовороте Гражданской войны. С автопортретов 1930-х годов на нас смотрит человек, оседлавший судьбу, а поздний Автопортрет при закатном солнце (1969–1971) демонстрирует убежденность автора в своей причастности к сонму великих. Уникальная по нынешним временам история.