Майкл Лэнди: «В конце концов все вернется в лоно природы»

Майкл Лэнди — художник крайностей. Выпускник Голдсмитс-колледжа, один из поколения «Молодых британских художников» вместе с Дэмиеном Хёрстом, Сарой Лукас и Гэри Хьюмом, Лэнди прославился критикой потребительской культуры, создавая эффектные работы из материалов, которые большинство людей просто не замечают или выбрасывают. Его «Закрытие: распродажа» (1992) — куча хлама и ярких рекламных табличек и наклеек с рукописными надписями — попало в нерв времени: Великобританию как раз накрыла рецессия начала 1990-х.

Утилизация отходов стала центральной темой его инсталляции размером с комнату «Служба утилизации» (1995, сейчас в коллекции Тейт), вымышленной компании по «зачистке» людей. В 2001 году Лэнди создал эпохальный перформанс «Слом» — работу, которая до сих пор остается его визитной карточкой: он методично уничтожил все свое имущество — от маленького чайного пакетика до автомобиля Saab 900. Год спустя он вернулся в совершенно ином масштабе — с серией детально прорисованных офортов сорняков в натуральную величину.

С тех пор Майкл Лэнди успел охватить огромный диапазон масштабов и жанров: гигантские механические скульптуры католических святых, копия родительского дома в натуральную величину, цветные карандашные портреты отца, — все было выполнено с одинаковой кропотливостью.

Теперь художник вновь подтверждает свое непревзойденное мастерство рисовальщика серией «Будущие руины». Это графика и акварели как знаковых, так и не слишком известных зданий, превращающихся в руины. Выставка открывается в лондонском доме-музее архитектора неоклассициста Джона Соуна, основанном в 1837 году.

Музей Соуна, кажется, самое подходящее место для вашей серии «Будущие руины», ведь именно здесь хранится вдохновившая ее акварель XVIII века кисти Джозефа Майкла Гэнди «Архитектурные руины: видение».

Да, отправной точкой для меня стало его изображение полуразрушенного здания Банка Англии. По-моему, Гэнди подарил эту акварель Джону Соуну, архитектору того самого здания. Это та же великая романтическая традиция, что у Юбера Робера, изобразившего Лувр в руинах еще в 1796 году, или у Пиранези, работы которого Соун коллекционировал и с которым встречался в Риме. Так что я продолжаю эту акварельную традицию, тянущуюся еще от эпохи гранд-туров — образовательных путешествий для аристократов в XVIII веке. Соуна тоже сильно занимала тема разрушения. Я недавно прочитал, что ближе к концу жизни он начал изображать, как в руины превращается и его собственный дом.

В вашей серии весьма эклектичный набор зданий. Помимо Музея Соуна и Банка Англии, тут и Нью-Йоркская фондовая биржа, и поместье Трампа Мар-а-Лаго, Чатсуорт-Хаус и Дворец итальянской цивилизации времен Муссолини, а также дом ваших родителей в Илфорде в графстве Эссекс и даже художественный магазин, где вы бывали студентом. Кажется, одни здания вы чествуете в виде романтических руин, а другие, скорее, критикуете за алчность и гордыню.

По-разному. Одни работы более ностальгические, другие, скорее, язвительная ремарка к своей эпохе. Дональд Трамп не устает подкидывать мне материал: то его знаменитое поместье Мар-а-Лаго, потом то, что он сделал с интерьером Белого дома, или его библиотека, которая совсем не похожа на библиотеку. Разрушенные здания — это же своего рода метафоры, верно? У нас ведь стоят всевозможные памятники — прошлым ли грехам, будущим ли, — и многие руины заключают в себе изрядную долю меланхолии. Художники и поэты проецируют на них свои мысли и чувства. Мне нравятся и мемориалы; есть у меня и свои семейные руины. Еще в серии есть акварели, которые я писал во время локдауна: ирландские коттеджи в разных стадиях запустения, постепенно уходящие под землю.

Мне кажется, Джон Соун описывал свой музей как автопортрет, и накопленные им во время гранд-туров вещи действительно складываются в некую характеристику их хозяина. Наверное, я тоже пытаюсь создать в стенах Музея Соуна нечто подобное — портрет самого себя.

Выставка также включает монументальный, с особым вниманием к деталям написанный карандашный рисунок «Автопортрет в 62 года», который вы сделали в прошлом году.

Я включил эту работу, потому что она тоже своего рода разновидность руинирования. С возрастом на лице становится все больше всего: появляется больше морщин, одни контуры стираются, другие, наоборот, проступают резче. Только когда по-настоящему вглядываешься в собственное лицо и видишь, что с ним произошло, ты в каком-то смысле заново знакомишься с самим собой. А еще, пока я его рисовал, это напомнило мне все те сорняки и трещины в стенах, которыми начинает покрываться разрушающееся здание. Вот что мне нравится в руинах: они напоминают, что в конце концов все, если пройдет достаточно много времени, вернется в лоно природы. Природа буквально слижет все и поглотит, и останется только груда щебня.

Темы руин, распада и разрушения, а вместе с ними интерес к незамеченному и недооцененному, особенно в контексте критики капитализма и потребления, стали лейтмотивом вашего творчества с самого начала.

Вы правы. Рецессия — это, по сути, превращение экономики в руины, а когда в 1979 году к власти пришла Маргарет Тэтчер, мы в Великобритании уже начинали сворачивать нашу производственную базу. Из этих событий выросли и мои работы «Закрытие: распродажа» 1992 года и «Служба утилизации» 1995-го. С последней получилось так, что меня самого как художника тогда фактически списывали на свалку, так что это был способ создать собственное кустарное производство и заново трудо­устроить себя самого (в то время меня как раз пристраивали в разные государственные программы поддержки начинающих предпринимателей). В итоге получилась свалка как символ людей, которых буквально выбрасывают и забывают. А именно это случилось и с моим отцом. Он стал настоящей руиной, «полной развалиной», как его называли. После аварии в шахте его уволили, и единственное, чем бывший шахтер мог заниматься, — это дела по дому. По мере того как ухудшалось его здоровье, даже это давалось ему все труднее; вместе с разрушением его тела разрушался и его дом, его фасад. Так и появилась та самая инсталляция в натуральную величину «Дом на две семьи», воссозданная в Тейт Бритен в 2004 году. Так что разрушение, мусор, граница между тем, что мы ценим, а тем, что выбрасываем, — сквозные темы всех моих работ, вплоть до нынешней.

Прошло уже четверть века после показа перформанса «Слом» (2001), где вы довели разрушение и критику общества потребления до крайности, методично уничтожив все свое имущество. Помню, тогда вы говорили мне, что ощущение было такое, будто вы наблюдаете за собственными похоронами. Изменилось ли ваше восприятие этой работы?

Наверное, сейчас, в более цифровую эпоху, все было бы совсем иначе. Когда я работал над «Сломом», еще были в ходу напечатанные фотографии 6 на 4, компакт-диски, видеомагнитофоны — множество физических вещей. Это была аналоговая история, тогда как сейчас все хранится в облаке и многое из этого просто бы исчезло. Я всегда говорил: если я смогу уничтожить собственные архивы, то смогу уничтожить все что угодно, — и в итоге к этому все и свелось. Многие восприняли «Слом» как что-то негативное, а я видел в этом позитив. Работа была о созидательном разрушении, о том, как из руин, из ничего, из того, что осталось, может родиться нечто новое. Музей Соуна набит под завязку, а вот мой дом и мастерская — напротив. У меня есть только то, над чем я работаю в данный момент. Никаких прошлых работ или лишних вещей у меня не задерживается — это все последствия «Слома».

Единственная новая скульптурная работа на этой выставке — «Сломанная колонна» (2026), колонна из настоящих мусорных баков, переполненных отходами. Она перекликается не только с коллекцией фантастических колонн в Музее Соуна, но и с вашим же «Сломом», со «Службой утилизации» и особенно с Art Bin — гигантским контейнером, куда в 2010 году вы предложили коллегам-художникам и всем желающим выбрасывать работы, которые они сами считали творческими неудачами. Во всех этих произведениях вы играете с коннотациями уничтоженного, выброшенного — и против них.

Возле Музея Соуна я показываю версию классических колонн этого здания, собранную из уличных мусорных баков — прямо с надписями и наклейками, да еще и с вываливающимся из них мусором. А что касается Art Bin, то наполнение его творческими неудачами я воспринимал как позитивное празднование самого факта творческого существования. «Сломанная колонна», состоящая из поставленных друг на друга переполненных пластиковых баков, — это продолжение моего интереса к теме мусора, отходов и того, какую ценность мы придаем одним вещам, а что сознательно исключаем из своей системы ценностей.

Составлены ли они из мусорных баков, написаны ли акварелью — руины позволяют нам проецировать на них мысли и чувства. Размышляя о том, зачем вообще были созданы эти здания, мы заодно задумываемся и о собственной конечности бытия.

Когда доживаешь до старости, начинаешь думать о наследии: что это понятие вообще значит и зачем всем этим занимался? А если отставить в сторону тщеславие, то в чем, собственно, суть и для чего все это было?.