Время последних: Аркадий Ипполитов о Георгии Гурьянове

Написать книгу о Георгии Гурьянове (1961–2013) — задача не из легких. И дело даже не в характере творчества, а в том, что его жизнь и личность не помещаются в узкие рамки определения «художник». Он был не только художником, но и музыкантом, тусовщиком, денди, ярчайшим представителем богемы 1980–1990-х, и это его неотделимые ипостаси. Исследование о нем должно было бы выйти за рамки традиционного историко-художественного анализа произведений. Именно таким путем пошел искусствовед Аркадий Ипполитов (1958–2023) в книге «Георгий Гурьянов. Последний денди Петербурга», изначально выпущенной к выставке «Куда ж нам плыть?» (2022) в галерее KGallery, а в 2026-м исправленной и переизданной к открытию музея-квартиры ее главного героя.

Богато иллюстрированная монография состоит из пяти глав, прослеживающих этапы жизни протагониста: «Рождение героя», «Строгий юноша. Конец СССР», «Новая академия. Vogue», «Кронштадт. Жара» и «Миллениум. Apollo-Solaris». С первых страниц Ипполитов рассматривает фигуру Гурьянова в самом широком контексте: на фоне Города, Государства и Года, в которых тому довелось родиться и жить. Удивительно, но подобная попытка зафиксировать дух тех времен ставит этот труд в один ряд с такими важными публикациями о советской эпохе, как, например, «Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР» Георгия Кизевальтера.

Порой повествование Ипполитова приобретает буквально планетарный масштаб: он проходится по всей истории искусства XX века, рисуя, по выражению искусствоведа Валерия Турчина, «свой образ двадцатого». Дело не обходится без пассажей про период модерна, «ревущие» 20-е, «сюрреальные» 30-е, ужасы Второй мировой вой­ны, «мрачные» 50-е, «молодежные» 60-е, «разгульные и пестрые» 70-е, «гламурные» 80-е. И если о живописном порт­рете Георгия Гурьянова авторства Тимура Новикова Ипполитов пишет, что тот, как все большие портреты, говорит скорее о времени вообще, чем о конкретном персонаже, то точно так же сама книга говорит не столько о конкретном художнике, сколько об эпохе, частью которой он был.

При несомненной симпатии автора к своему герою общий стиль повествования весьма едкий. Ипполитов то и дело сетует на современное искусство и на постмодернизм, из-за которого мы якобы вынуждены жить в эпоху тотальной цитатности. Получается, как метко написал критик Павел Герасименко, «возгонка холодной язвительности до чистой ярости».

С теплом Ипполитов — автор известных книг о Риме и Венеции — пишет разве что о городах и местах. «Мираж придал Финскому заливу обманчивое сходство с Ионическим морем, ведь от империи Российской до империи Римской один шаг, как от смешного к великому» — на этой фразе можно почти услышать вздох автора, который вместо итальянских пейзажей вынужден описывать кронштадтские и купчинские. Связующим звеном между Италией и Купчино оказывается фигура «последнего классика» Георгия Гурьянова.

И здесь напрашивается интересная параллель: если, как пишет Ипполитов, творчество Гурьянова завершало великую классическую традицию — есть в нем усталость классицизма, вглядывающегося в прошлое, — то и текст об этом стал одним из последних в карьере его автора. В книге «Георгий Гурьянов. Последний денди Петербурга» тоже сквозит некая усталость. Ипполитов обращается к своим более ранним текстам, опубликованным в 2000-х, неоднократно повторяет найденные обороты и метафоры, показавшиеся ему удачными (возможно, впрочем, что это редакторский недочет). Взор автора обращен исключительно назад: к Серебряному веку, советской эпохе, 1980-м и 1990-м — годам расцвета Новой академии.

В результате книга оставляет меланхолическое впечатление и вызывает в памяти образ беньяминовского ангела истории, чей лик повернут к прошлому, с которым ангел готовится расстаться, а само прошлое предстает «сплошной катастрофой, непрестанно громоздящей руины над руинами». Именно такую позицию занимает Ипполитов, подводящий здесь итог не только развитию искусства классицизма, модернизма и ХХ века, но и своему пути как историка искусства.