Пять идей об искусстве идей — и одно неизбежное но

Концептуализм — один из тех измов, которые у нас обрели максимально широкое, поверхностное истолкование. Если под реализмом в обиходе понимают все «похожее», а под сюрреализмом — «странное», то под концептуализмом — все «сложное». На уровне компетентной дискуссии тоже не обошлось без противоречий. Вспомним предложенное философом Борисом Гройсом понятие «романтический концептуализм» — скорее спорное, нежели удачное (но не имеющее альтернативы). Проблема усугубляется тем, что отечественный читатель не избалован книгами по теме. Именно поэтому издание сборника «Одна и пять идей: о концептуальном искусстве и концептуализме», куда вошли тексты видного австралийского арт-критика и теоретика Терри Смита, является важным событием для российского интеллектуального пространства. Но есть нюанс.

Название книги, выпущенной издательством Ad Marginem в партнерстве с образовательным проектом Masters, остроумно отсылает к хрестоматийной для концептуального искусства инсталляции Джозефа Кошута «Один и три стула». Это же делает его в меру «кликбейтным» и многообещающим — словно читателю будут явлены те три или, вернее, пять китов, на которых стоит концептуализм. На деле же «китов» еще нужно ухитриться обнаружить внутри текстов, посвященных довольно точечным явлениям.

В фокусе внимания — деятельность авторитетного художественного коллектива Art & Lan­guage («Искусство и язык»), участником которого в первой половине 1970-х был Смит. В одном из эссе он развенчивает расхожие заблуждения об их искусстве, подчеркивая, что оно не является ни «изобразительным искусством в форме письменных документов», ни искусством «в подчинении у философии». В известном смысле это справедливо для «искусства идей» в целом: практика Art & Language, может, и не исчерпывающий, но показательный образец.

Однако интригующая тема локальных модификаций и проблематик концептуализма, а также оригинальная мысль Смита о художнике как «переводчике между современными культурами» раскрываются им лишь на австралийском и новозеландском материале, что, откровенно говоря, не слишком увлекательно. Лейтмотив политизации концептуализма замурован тем временем в беседу между Смитом и художницей Мэри Келли, посвященную ее работе «Послеродовой протокол» и опять же творчеству Art & Language. В сущности, лишь последнее эссе, написанное Смитом с дистанции теоретика, а не члена художественной группы, обобщает его наблюдения о том, чем было и чем стало концептуальное искусство вообще (здесь же заходит речь и о московской концептуальной традиции).

При этом автор проводит ювелирную мыслительную работу по выявлению разницы между концептуальным искусством, концептуалистским искусством и концептуализмом. Этот педантизм в отношении понятий, которые обычно используются как синонимичные, заставляет воспринимать письмо Смита как собственно произведение концептуального искусства (им свойственна такая маниакальная, хотя чаще ироничная, саморефлексивность).

Одним словом, от книги не следует ждать изложения азов: она заполняет лакуны. Но азы по-прежнему востребованы. Так, на русский язык переведено ничтожно мало программных текстов художников-концептуалистов. Те, что бог знает когда публиковались в журналах («Искусство после философии» Джозефа Кошута — в «Вопросах искусствознания» в 2001 году, «Параграфы о концептуальном искусстве» Сола Левитта — в «Художественном журнале» в 2008-м), сейчас дрейфуют в Сети, но полноценной антологии до сих пор не сложилось. При таком раскладе «одна и пять идей» Смита с их австралийским акцентом воспринимаются так, будто они чуть обогнали при выходе на российский книжный рынок более насущные здесь и сейчас тексты на ту же тему.