Таинственная «Гроза» и загадочные «Три философа»

Впервые книга Сальваторе Сеттиса «„Гроза“ Джорджоне и ее толкование. Художник, заказчики, сюжет» была издана 45 лет назад, впоследствии не раз переиздавалась, но на русский язык ее перевели только что. За прошедшие десятилетия Сеттис к своему анализу двух шедевров ренессансной живописи — «Трем философам» и «Грозе» — ничего существенного не добавил, в собственных выводах не усомнился, что следует из его предисловия к русскому изданию. Хотя о сюжете этих картин Джорджоне (1477/1478 — 1510) до сих пор спорят, предлагая десятки версий того, кто именно на них изображен.

В послесловии к изданию Мария Лопухова пишет, что книга Сеттиса «не только не поставила точку в размышлениях исследователей о „Грозе“ Джорджоне, но и почти не повлияла на их дальнейший вектор». Тем не менее желание ее перевести вполне понятно: книга — кладезь различных сведений об истории интерпретаций двух картин, о произведениях искусства, созданных в то же время, и об интеллектуальной жизни венецианской элиты начала ХVI века.

Читать труд Сеттиса нелегко: в нем приводится такое количество исторических подробностей, что трудно в них не увязнуть. Именной указатель здесь занимает дюжину страниц, и все отмеченные в нем люди представлены в тексте весьма обстоятельно. Но о самом Джорджоне сказано относительно немного — отчасти потому, что достоверных сведений о нем сохранилось мало. И похоже, Сеттиса интересует не столько художник, сколько его картины и их многочисленные интерпретаторы.

В книге они подробно перечислены, начиная с Марк­антонио Микеля, впервые упомянувшего о «Грозе» в 1530 году и посчитавшего, что на картине изображены цыганка и солдат, и заканчивая итальянским женским журналом 1976 года, где тоже толковали «Грозу». Но в основном, разумеется, Сеттис опровергает серьезных исследователей, хотя и они иногда приходят к неожиданным выводам. Например, Маурицио Кальвези посчитал, что на картине «Гроза» изображены маленький Моисей и нашедшая его дочь фараона Бифья. «Однако и Джорджоне, — добавляет Кальвези, — мог быть евреем, исповедовавшим католичество или обращенным в него. Этот факт объяснил бы нечастые официальные заказы». Кроме того, «музыкальная деятельность Джорджоне также могла бы быть признаком его еврейства».

Трудность в опознании персонажей побудила многих исследователей считать, что в «Грозе» и нет никакого сюжета, основанного на Библии, греческих мифах или каком-либо литературном произведении. Сеттис же уверяет, основываясь на схожих изображениях, что на картине ребенка кормит грудью Ева, в стороне от нее стоит Адам, а Бог-творец сверкает над ними молнией. В «Трех философах» исследователи видели то Авраама с египтянами, то Марка Аврелия с учеными, то Пифагора, Птолемея и Архимеда — или еще визуализацию трех возрастов человека. Но Сеттис уверен: это волхвы.

Книга выстроена автором как детектив: после перечисления и развенчания ошибочных, с его точки зрения, версий дается единственно верная. И она, что важно, учитывает личность заказчика, вместе с художником разрабатывавшего сюжет картины, бывшего ее идеологом. Так что о Габриэле Вендрамине, владельце «Грозы», и Таддео Контарини, в чьей коллекции находились «Три философа», в труде Сеттиса рассказано подробно, как и о других венецианских коллекционерах, меценатах, гуманистах, поклонниках наук и искусства. Картины были для этих людей не только усладой для глаз, но и поводом к размышлениям и изысканной интеллектуальной беседе в узком кругу. «„Скрытый сюжет“ по своей природе адресован немногим: заказчик не хотел, чтобы его понимание было доступно каждому», — уверен исследователь.

Джорджоне поставленную заказчиками задачу выполнил настолько блестяще, что два его шедевра не перестают обсуждать уже пять веков. «„Три философа“ — это не столько волхвы из Евангелия и средневековых источников, сколько участники спора об астрологии вместе с Фичино, Пико и Помпонацци. Адам из „Грозы“ — это не вполне Адам, поскольку он одет в современные одежды; или же это Адам настолько, насколько им является каждый из нас», — пишет Сеттис в конце книги. И сколь бы ни были спорны некоторые его утверждения и убедительны другие, его труд остается исключительно ценным — еще и потому, что роднит читателя с венецианцами прошлого, так же заинтригованными содержанием картин Джорджоне, как и мы сейчас.