Наша египтомания, тайная и явная, оставила зримый след в архитектуре

Московская застройка всегда отличалась неупорядоченностью, граничащей с хаотичностью, да и архитектурный облик города был довольно эклектичным. Наблюдательные путешественники и мемуаристы подмечали в нем ориентальные черты. Разумеется, среди многих восточных влияний есть в московской архитектуре и глубокий египетский след. Достаточно выйти на главную площадь столицы — Красную, где в пирамидальном мавзолее покоится мумия Ленина. Или если вы пойдете по Долгоруковской улице мимо зданий Стоматологического университета и посмотрите наверх, то на фасаде одного из корпусов увидите барельефы со сфинксами.

Этой теме посвящено научно-популярное и богато иллюстрированное исследование Алины Пушкаревой. Работу отличает изобилие фактического материала, который, пожалуй, нуждается в лучшей систематизации. Книга «Египетская тайнопись московской старины» состоит из 18 глав, почти все они рассказывают о каком-то сооружении, но некоторые — об элементах декора (обелиски, статуи). Затруднение состоит в том, что нет ни хронологического, ни территориального, ни именного принципа в последовательности глав. Исследовательница начинает с рассмотрения доходных домов, возведенных в эпоху модерна, но с середины книги наступает чехарда советского ампира, классицизма первой трети XIX века, русского модерна и современных построек.

Если все-таки попробовать навести мысленный порядок, то можно отметить следующее. «Московский Египет» начался после Наполеоновских войн. Самые ранние из сохранившихся проектов — оранжерея и кухня («египетский павильон») в усадьбе Кузьминки (работа Жилярди — Воронихина), Египетская столовая в усадьбе Архангельское (оформление Джузеппе Артари), лестница со сфинксами и мумиями в доме Глебовой, где ныне располагается отдел графики ГМИИ им. А.С. Пушкина (архитектор Федор Шестаков). Алина Пушкарева склоняется к версии, что египетская мода была заимствована Москвой из работ Джованни Баттиста Пиранези, но, согласно другой версии, египетские мотивы принесены на французских штыках после экспедиции Наполеона 1798 года.

Расцвет «московского Египта» неразрывно связан с расцветом архитектурного модерна. В египетском стиле отделывали фасады доходных домов, вестибюли зданий, залы в общественных и частных домах. Элементы египетской культуры находили отражение в декоре колонн и пилястров, маскаронах, пекторалях с крылатыми символами, орнаментах (водяные лилии, лотосы, папирусы, саркофаги, псевдо­иероглифы). Ключевые «агенты египетского влияния» в среде московских зодчих — Роман Клейн, Виктор Мазырин, Федор Шехтель.

Мотивы российские архитекторы чаще всего заимствовали из Франции. По мнению Алины Пушкаревой, важное значение имели труды египтолога Ашилля Присс д’Авена (1807–1879), а также оформление павильонов всемирных выставок в Париже. Хотя тогдашняя архитектурная критика довольно сурово оценивала эти «вакханалии нашего decadence и moderne, целиком и в самых плохих репродукциях перенесенного на русскую почву с запада». Например, о построенном Адольфом Эрихсоном доходном доме на Большой Дмитровке журнал «Искусство» писал в 1905 году так: «Досадно видеть, что египетский стиль, серьезный и священный от века — пересаживается на такой пошлый современный фасад».

Советские реплики египетской культуры связаны с работой учеников и ассистентов прежних архитекторов модерна, а также с возрождением в СССР имперских амбиций (обелиски около двух высотных зданий, платформа станции метрополитена «Дворец Советов», впоследствии «Кропоткинская»). Скажем, оформление бассейна лаборатории гидравлики Сельскохозяйственной академии (1927) было выполнено Карлом Гиппиусом (мастерская Романа Клейна) и Валентином Дубовским (ассистент Игнатия Нивинского) в стиле египетского храма. Заказчик, профессор Александр Милович, трактовал этот интерьер символически: «На груди сфинкса под священным жуком видно спиралеобразное движение жидкости, одинаково дающее начало развития солнечных систем и рациональных форм спиральных камер водяных турбин наших гидросиловых станций».