Всегда женское, но не всегда советское искусство

Подлинное искусствоведение не разделяет художников на знаменитых и безвестных. Эта прерогатива остается за капризной жизнью и переменчивой судьбой. Пожалуй, даже более ценно возвращение из несправедливого забвения потерянного имени, нежели хождение проторенными тропами. Склонность к первому отличает деятельность «Галеев-галереи». Недавно здесь показывали наследие Александры Якобсон (1903–1966), и к выставке был приурочен научный каталог.

Художницу эту все же нельзя назвать непризнанной и забытой. Дочь сосланного в Иркутск народника (потомка варягов), Александра Якобсон не подвергалась, по счастью, образовательным и профессиональным ограничениям в годы советской власти; избежала она репрессий и во время террора. Хотя ей доводилось часто оказываться в тисках цензуры и госзаказа. Вот как она описывала приемку иллюстраций к «Царевне-лягушке»: «На торжественное объявление, что со мной договор к расторжению приготовлен, я стала снимать лаковые туфли, купленные на аванс. Я помню, что это было для меня естественным — снять с себя все и уйти босиком, зато совершенно свободной от того количества глупостей, которые были высказаны по поводу моего труда» (из письма к Виталию Бианки от 10 июля 1955 года).

В Иркутске педагогом Якобсон был Иван Копылов, рекомендовавший ее затем своему соученику Кузьме Петрову-Водкину. В мастерской последнего Якобсон училась во ВХУТЕИНе в 1925–1930 годах. С «Детгизом» начала сотрудничать с 1926-го, а после обучения — и с «Учпедгизом». Так определилась ее судьба: Якобсон иллюстрировала книги преимущественно детские. В библиографическом разделе каталога приводится свыше 70 наименований книг, оформленных ею. Она вполне сознательно и с удовольствием участвовала в кампании ликбеза. «Мое народничество вовсе не временное увлечение, а свойство моего искусства» (из письма к Георгию Федорову от 25 марта 1955 года).

Казалось бы, канонический образ художницы давно сложился. Тем не менее выставка и каталог «Галеев-галереи» представили во многом иной образ, не отрицающий, но сильно дополняющий образ уже существующий. Об этой корректировке написано во вступительной статье Антона Успенского. Еще более важны фактические доказательства, представленные в книге. Речь о письмах Александры Якобсон друзьям и о ее рукотворных «книгах художницы» — «Ангелица» и «Стрекоза и Муравей». Эти архивные разделы книги представляют не меньшую ценность, нежели собственно каталог экспонированных работ.

Во-первых, артистичная и музыкальная Якобсон бессознательно, быть может, применяла в работе метод Константина Станиславского («перевоплощение не только в крестьянку или графиню, но и в птицу, и в тигра, и в комара»). Нетрудно оценить в этом ракурсе важность женской иконографии в ее творчестве. Например, среди сочинений Александра Солженицына она выделяла «Матренин двор» и намеревалась его иллюстрировать (сохранились эскизы обложки). Бесчисленные ее женские изображения, одиночные и групповые, портреты женщин трудящихся и отдыхающих, часто сопровождаемые, по примеру Павла Федотова, остроумными прозаическими и стихотворными текстами, — все они складывались в коллективный портрет советской женщины. Причем портрет не официозный, а достаточно правдивый. Эта женская иконография может быть сопоставлена с работами француженки Мари Лорансен, только их героини, пожалуй, существуют в разных технологических мирах.

Кажется, упоминаний имени Лорансен в переписке и архиве Якобсон нет. Но известен ее живой интерес к творчеству западных модернистов. Увлечение художницы античным искусством стоит анализировать вместе с ее высокой оценкой работ Пабло Пикассо. Во время поездки в Великобританию в 1960 году Якобсон делала наброски в музеях для собственной памяти, и работы Генри Мура не укрылись от ее внимания.

Свойством, приближающим Якобсон к модернизму, была ее способность к остранению. Она определила в себе две ипостаси — «странствующего шведа Якобсена» и художницу Никифорову (материнская фамилия). Можно предположить, что на запечатленный ею «советский фиас», сообщество эмансипированных женщин, как у древних греков, она смотрела любящими глазами варяга.