Живопись на современном этапе: плоды естественного отбора

Можно провести мысленный эксперимент: быстро, не готовясь, выбрать десяток или два «очень знаменитых и влиятельных современных художников» — назвать имена, которые первыми всплывут в памяти. В выборке наверняка окажутся люди, работающие с видео, перформансом, фотографией, смешанными техниками, но и с живописью в той или иной форме тоже (холст-масло, акрил). Причем этих последних будет половина или больше.

Это верно и в мировом масштабе, и в российских реалиях. Алимпиев, Короткова, Отдельнов, Паперно, Пепперштейн, Цхэ и т. д., и т. п. — не всегда для них живопись является единственным или даже главным медиумом, но они рассуждают на сложные темы с ее помощью. Это именно современное искусство, а не бездумная погоня за пластичностью.

В молодом поколении, судя по последним смотрам типа кассельской Documenta или Венецианской биеннале, процент участников, работающих в традиционной технике, будет стабильно ниже. Но, во-первых, на любых биеннале потребление искусства устроено специфично (а значит, и отбор); а во-вторых, уже подтянулись свежеэмансипированные живописцы из угнетенных страт. В Венеции в 2019-м было очень много таких, по ощущениям.

В дарвиновском смысле живопись играет ту же роль, что и гигантизм у живых существ.

Очень хорошо подходит для завоевания экологических ниш через наращивание живой массы. Это язык хорошо формализованный, имеющий давнюю историю и значительный коммерческий потенциал. Ну в самом деле, даже Кабаковы за рекордные деньги в основном живопись продают! Проигнорировать самый крупный мировой рынок — это надо иметь мужество.

Но гигантизм предполагает долгий, полный опасностей период роста. Живописный язык очень сложен в освоении, процесс может занять годы, да и вообще всю жизнь. То есть, когда ты уже дорос до размеров диплодока, тебе ничего не страшно — но это только начиная с 10 тонн. Наш уютный арт-мирок можно вообразить в мезозойском смысле: между питательных древовидных коллекционеров бродят редкие ящеры — огромные и неповоротливые, но и неуязвимые при этом, а под ногами у них кишит мелкая живность, включая собственную молодь, с энтузиазмом участвующая в естественном отборе и прокачивающая приспособляемость.

С помощью живописи ведь можно делать сложнейшие высказывания (см. Герхард Рихтер, Сай Твомбли). Кроме того, при выборе живописи (и при соответствующем уровне технического умения, конечно) автоматически отпадают любые обвинения в отсутствии технической мастеровитости — но тут возникают проблемы, связанные с динамикой. Немного довлеющий медиум: если ты уже потратил полжизни на его освоение, потом очень сложно отпрыгнуть в сторону.

Идущие этим путем иногда достигают вершин, по дороге превращаясь в памятник самим себе, и дальше ловят обвинения в повторах.

Не желающие такой судьбы бьются над тем, как придумать «другой проект». Вероятно, поэтому у значительных художников случаются ярко выраженные попытки преодолеть собственную живописность (см. «Русское нигде», последний проект Павла Отдельнова в галерее «Триумф»). Это хорошо умел делать Пикассо; у него уходило всего по два года на создание цельного нового метода.

Но есть еще одно но. Гигантизм — это каждый раз тупиковый путь. Мир, как мы его знаем, активно меняется, и на смену титанам приходят более универсальные и подвижные существа. В переводе на человеческий язык: наш общемировой рынок с миллиардными оборотами — это следствие послевоенной конфигурации политического устройства планеты с долларом в качестве резервной валюты и возрастающей гегемонией США. Такого не было никогда на человеческой памяти. А вот примеры масштабной гибели целых традиций искусства вследствие политических катаклизмов — с исчезновением сопутствующих школ и утратой навыков — были. Например, крушение античного мира или ацтекской империи. Мир обязательно поменяется, он всегда меняется.

Однако рептильный ум не обманешь. Умение рисовать — это как умение играть на скрипочке: всегда пригодится и всегда с тобой. Можно на руинах цивилизации пеплом создавать муралы про охоту. Не исключено, что это поможет выжить в пост­апокалипсисе — в отличие от умения ставить перформансы. Томасу Хиршхорну вот будет окей.

Отказавшись от гигантизма, динозавры приспособились — в виде птиц. Безусловно, стремление выразиться, оставив след, никуда не уйдет, пока живы люди. Но вот рынок искусства, скорее всего, изменится до неузнаваемости в исторически сжатые сроки. Масштабы нынешнего культурного производства и потребления выглядят конструктом новейшего времени. Но и сама привычка воспринимать искусство через голову (и кошелек) — тоже, и ее живучесть — вопрос открытый.