Трое смелых: Лемпорт, Силис, Сидур. Легендарные скульпторы-шестидесятники, входившие в группу «ЛеСС», снова вместе

О скульпторах-шестидесятниках группы «ЛеСС» можно было сказать, пользуясь названием не столь давнего выставочного проекта, «невозможное сообщество». Действительно, очень трудно себе представить не только то, как могли ужиться в одной мастерской на протяжении 14 лет такие разные люди, как Лемпорт, Сидур и Силис (их инициалы и составили аббревиатуру), но и то, как вообще можно было работать в шесть рук со скульптурой.

Их сплотила и совместная учеба в Строгановке, куда после войны двое первых пришли из фронтовых госпиталей, а третий — со школьной скамьи, и вызов, брошенный публично сталинским бонзам от искусства. Спустя всего лишь год после смерти вождя выученики художественно-промышленного училища опубликовали в «Литературной газете» дерзкую статью Против монополизма в скульптуре. Она вызвала скандал, а затем дискуссию, но, по счастью, без репрессивных последствий для авторов — времена уже были не те. В борьбе с феодальными порядками советского художественного истеблишмента, когда заказы предоставлялись лишь лауреатам сталинских премий, молодые одержали победу. Правда, всего лишь символическую. Им стали давать заказы, но небольшие и не главные. Между тем протестантов решили и погладить — в 1956 году им устроили персональную выставку в Академии художеств. Для «ЛеССа» она оказалась первой и последней. Потом было лишь участие в коллективных экспозициях.

В целом же для «союза трех» 1950-е годы были временем выжидания и, что скрывать, некоторого конформизма: в переходном стиле от твердолобого «сталинского ампира» к более мягкому «маленковскому барокко» они создавали скульптуры и рельефы для строившегося здания МГУ на Ленинских горах и «сталинской высотки» в Варшаве — Дворца науки и культуры. Об их «подвальном нонконформизме» можно говорить лишь с начала 1960-х, да и то с некоторыми оговорками.

Тогда же дал трещину их творческий коллективизм, и они начали самоопределяться. Вадим Сидур (1924–1986) взял на себя миссию художника-трибуна, свидетеля свершившихся трагедий и провидца будущих. Оттого, вероятно, у него многие скульптуры напоминают надгробные памятники: Памятник погибшим от бомб; Памятник погибшим от насилия и так далее. Один из западных журналистов, спускавшихся в подвал-мастерскую Сидура, назвал его работы «трагическими иероглифами». Действительно, они походили на трехмерные идеограммы, понятные всем так же, как понятны дорожные указатели или знаки промграфики. Эта абсолютная внятность модернистского пластического языка Сидура (его еще называли «русским Генри Муром»), каким он говорил о насилии, о боли и о травмах, сделала его персоной нон грата в социалистическом искусстве (советская власть вообще стеснялась инвалидов войны и старалась их убрать куда подальше) и интересным собеседником для западного культурного мира. В ФРГ, например, к нему с большим вниманием относились такие гуманитарии, как профессор-славист Карл Аймермахер из Рурского университета в немецком городе Бохум. В самые застойные годы пять или шесть монументальных памятников Сидура были установлены на площадях Касселя, Дюссельдорфа, Оффенбурга и Западного Берлина. Но без присутствия автора: Сидур был «невыездным». Художник просто передавал своим зарубежным друзьям модели скульптур, а те на местах находили средства, чтобы сделать с них отливки в бронзе и в соответствующем масштабе. Сам же Сидур подрабатывал в Художественном комбинате да ваял надгробные памятники (они и посейчас стоят на Новодевичьем и в Переделкине). «Гроб-арт» середины 1970-х, эдакие монстры или останки инопланетян, собранные из металлолома и выложенные в ящики-«гробы», окончательно отрезал его от официальной выставочной жизни. Такой «арт» невозможно было выставлять в залах Союза художников. Эти ассамбляжи, по виду похожие на опусы нео­дадаизма, стало возможно увидеть лишь после смерти художника, в конце 1980-х, когда был образован Музей Сидура.

Бывшие коллеги Сидура по «ЛеССу» Владимир Лемпорт (1922–2001) и Николай Силис (р. 1928) смогли продолжить сов­местную работу в одной мастерской. Уже в новой. В 1970-е годы о ней знали многие, поскольку ее интерьер фигурировал в таких образцовых мелодрамах той поры, как Любить человека и Москва, любовь моя, в которых, кстати не без расчета на зарубежную аудиторию, и демонстрировался современный и безобидный советский модернизм. И надо сказать, что фильмы не слишком врали: подвал Лемпорта и Силиса был своего рода клубом как для местной богемы, так и для заезжих арт-знаменитостей. Он был такой же достопримечательностью либеральной Москвы, как Театр на Таганке и выставочный зал на Малой Грузинской.

Монументальные работы у дуэта проходили с переменным успехом: им давали престижные заказы (например, оформление ресторана и кинотеатра на Калининском проспекте — теперь Новый Арбат), но потом уже сделанные барельефы срубали отбойными молотками. Их подкармливали заказами на оформление посольств СССР в Греции и в Нигерии, да еще домов культуры в Туркмении. Когда были трудности, за них как за современных художников заступались на худсоветах известные ученые, и потому абстрактный Соленоид удалось установить перед Институтом физики в Красноярске.

Остававшимся же после госзаказов временем художники распоряжались по-своему. Лемпорт оказался неординарным портретистом и как бы живописцем, лишь по воле случая ставшим скульптором. Портретист великих людей прошлого и своих современников, он казался создателем некоей ЖЗЛ в пластике, находя для каждой «модели» (Альберт Эйнштейн, Пабло Пикассо, Борис Пастернак, Франсуа Вийон и Булат Окуджава) особую фактуру и даже цвет.

Его противоположность — Силис — как-то сумел договориться с тогдашним декоративно-прикладным искусством, пытавшимся найти «современный стиль», который смог бы заменить слоников на сервантах на что-нибудь простое, пластмассовое и, главное, дешевое. У Силиса взяли для тиража его силуэтные, как лекала, обтекаемые, как у Арпа, скульптуры — Девушку на шаре; Конькобежцев; Женщину на пляже. Однако вся эта «экспериментальная» пластика, экспонировавшаяся в экспериментальных же интерьерах, так и осталась достоянием лишь выставочных стендов. Теперь эти вещицы, переведенные в бронзу, стали «советским антиквариатом». Получается, что лишь один из трех, вышедших из «ЛеССа», вышел к рынку.