В хрупком фарфоровом дворце

Влияние японцев на европейских художников рубежа XIX–XX веков давным-давно стало общим местом. Едва ли какая-нибудь монография о творчестве Клода Моне или Винсента Ван Гога способна обойтись без упоминания Хиросигэ или Хокусая. А вот для русского искусства влияние восточной культуры — тема все еще не слишком размятая. Тем важнее инициатива молодого, но интересного издательства, опубликовавшего труды известного исследователя отечественного модернизма.

Этот аккуратный альбом небольшого объема вмещает искусствоведческое исследование, посвященное тому, как пять художников «Мира искусства» преломляли опыт знаменитых японских граверов. Разумеется, по-разному, однако иллюстрации, поданные смысловыми и визуальными рифмами на одном развороте (примерно так же, как при издании поэтических билингв), делают эти пересечения максимально наглядными.

Анна Остроумова-Лебедева училась у японцев передавать снег и дождь. Собственно, все известные эмблематические виды Питера (сугробы в Летнем саду, Адмиралтейство за ветвями зимних деревьев) сделаны ею под влиянием классических «Ста знаменитых видов Эдо» Хиросигэ. Те же самые косые японские ливни Александр Бенуа изображал на знаменитых версальских видах, а ксилографии из серий «Сорок семь ронинов» и «Жизнеописания прославленных героев» Утагавы Куниёси использовал при сочинении декораций к опере Игоря Стравинского «Соловей», где экзотический ориентализм сочетается с точно переданными реалиями сказки Ханса Кристиана Андерсена («хрупкий фарфоровый дворец императора»). То есть прежде всего японцы учили мирискусников передаче более выразительных природных осадков, которых, понятное дело, в этой островной стране почти буквально «выше крыши» и где выработана (детально разработана) традиция изображения любых оттенков дождя и снега, а также любой «переменной облачности».

Далее Анна Завьялова обращает внимание на особую миндалевидную форму глаз многочисленных красавиц на гуашах и акварелях Константина Сомова, из-за чего и проводит параллели с цветными ксилографиями Китагава Утамаро, изображавшими «красивейших женщин современности». Понятно, что в оригинале художник изображал антропологические и этнографические подробности внешности гейш по принципу «что вижу, то пою». Константин Сомов не педалирует орнаментализм и экзотику, используя особенности восточной графики и опыт японцев для легкого отклонения от изобразительного канона, принятого в европейской (в том числе российской) портретной и жанровой традиции.

Мемуары и архивные свидетельства, коих в книге Завьяловой приятно много, объясняют: все упомянутые в ней мирискусники собирали японские свитки школы укиё-э, покупая их на последние студенческие гроши у парижских букинистов во время учебы в европейских столицах (помимо Парижа, важным центром становления некоторых мирискусников оказывается Мюнхен) или же собирая их через всевозможных посредников в Петербурге. В столице Российской империи процветало несколько торговцев восточным искусством, к услугам которых постоянно прибегали охочие до экзотики и новых художественных впечатлений утонченные российские стилисты.

Именно эти обстоятельства «доставки на дом» позволяют вывести генезис открыточных видов, сделанных Мстиславом Добужинским по заказу издательства Общины Святой Евгении, и объяснить, например, откуда в изображении Фонтанки у Летнего дворца Петра I возникает разверстая лодка.

Завершает монографию очерк об Иване Билибине, использовавшем опыт японских художников напрямую (как в иллюстрациях к пушкинской «Сказке о царе Салтане», порой являющихся парафразой марин Хокусая) и опосредованно — через «вмешательство» декораторов немецкого югендстиля.