Париж с Алексеем Тархановым: горечь сладкой жизни

На плакате выставки «Dolce vita?» в Музее Орсе два человека — черный и белый. Это «Конный цирк» Антонио Донги (1927) с белым клоуном с колпаком в руке и главой труппы с хлыстом.

Если бы мы упражнялись в простых объяснениях, мы могли бы сказать, что это искусство и власть. Жестокая сильная власть, глядящая поверх наших голов, и слабое, но достойное искусство, косящее на нас из-под клоунской маски. Но, несмотря на хлыст в директорских руках, здесь нет истории подчинения, герои стоят рядом, каждый прекрасен по-своему, и на черном человеке — снежной белизны манишка, а у белого человека бела лишь половина костюма. Они едины и в этом цирке делают одно дело.

Полное название выставки — «Dolce vita? От либерти до итальянского дизайна. 1900–1940». Первая дата понятна: это начало века. Понятна и вторая: это год, когда Италия вступила в мировую войну, вторую за свою короткую историю. Поэтому 40-летний путь dolce vita — это вроде бы победный маршрут, серия художественных открытий, подъем к райским вершинам, но за этим подъемом — обрыв, ведущий прямо в Сталинград.

Начало выставки — времена ар-нуво, нашего модерна. В Италии он назывался стилем либерти, но не от слова «свобода», как полагают многие. На самом деле «свобода» была всего лишь торговой маркой магазинов Liberty & Co английского коммерсанта Артура Либерти, в которых продавались вещи из Японии и Китая, а потом и предметы современных ремесленников, ими вдохновленные.

Либерти в Орсе представлен и живописью, и прикладным искусством, но никакая живопись не сравнится по выразительности с мебелью Карло Бугатти, настоящими скульптурами из дерева, бронзы, слоновой кости и пергамена. Tабурет с подставкой для музыкального инструмента (1895) — первый на выставке пример необыкновенного, наделенного душой предмета.

Это желание эстетизировать утилитарное станет свойством итальянского искусства и дизайна. В каждом зале мы найдем нечто похожее, и даже функционализм не составит исключения, коль скоро напольный светильник Лучано Бальдессари Luminator (1929) похож не на осветительный прибор, а на театральный костюм из «Парада» Пабло Пикассо.

Столик Юлиуса Эволы (1925), который кажется отражением висящих над ним «Космических аналогий» и «Портрета Маринетти» Энрико Прамполини, — только один из вариантов. Другой — перекличка между цветной мебелью Джакомо Баллы и ковром «Фантастическая кавалькада» Фортунато Деперо. Здесь же робкие цветные «футуристические жилеты», в которых Деперо и Маринетти выступали на выставке в Турине в 1925 году, что потрясло тогдашнюю художественную общественность куда больше, чем человек-собака Олега Кулика общественность нынешнюю.

Во многих показанных в Орсе предметах живопись переходит в дизайн, но точно так же «живые» вещи возвращаются в живопись в виде персонажей, вроде кресел, встречающихся с зеркальным шкафом у Джорджо Де Кирико в «Мебели на равнине». Диалог вещи и живописи, вещи и архитектуры замечательно показан на многих примерах, лучший — фарфоровая ваза Джо Понти с росписью из прямоугольных проемов на фоне огромного фото «квадратного Колизея», Дворца цивилизации из муссолиниевского римского района Е.U.R.

После медленной поступи первых залов искусство начинает двигаться со скоростью полета — целая эпоха разделяет сидящего у источника ангела, сложившего крылья (Джованни Сегантини, «Любовь у истоков жизни»), и дьявола в пилотском шлеме в кабине самолета, ввинчивающегося в пике между небоскребами («Погружение в городское пространство» Тулио Крали, одного из пионеров «аэроживописи» — aeropittura).

«Мебель-радио» Франко Альбини, радиоприемник с обнаженными лампами в стеклянном корпусе (1938), портативная пишущая машинка работы Альдо и Альберто Маньели, обещающая всемирную славу послевоенного «стиля Olivetti» (1932), или лампа Bilia Джо Понти (1931) — в этих предметах вновь, как и в начинающей выставку мебели Бугатти, утверждается чрезвычайная, нарочитая, избыточная художественность итальянского дизайна. Вроде бы это противоречит самой идее технической эстетики, в которой автор растворяется в функции. Зато понятно теперь, откуда возьмутся послевоенные триумфы «Мемфиса» и «Лабиринта».

Но венцом «Dolce vita?» оказывается не функционализм, представленный в последнем зале, а «новеченто» — «новый классицизм», равный в искусстве «новому порядку». Страной руководил Бенито Муссолини, журналист, скрипач, любитель искусств. Новеченто стал официальным стилем фашистского государства по воле любовницы диктатора — критикессы, писательницы еврейки Маргериты Сарфатти. Благодаря ей художественная жизнь Италии наполнялась биеннале, триеннале и квадриеннале. Но сам Муссолини присутствует на выставке только в хронике Instituto Luce и на конном портрете того же Антонио Донги, где его черная фигурка на белом коне менее всего выглядит комплиментом. В 1940 году черный человек переговорил белого, началась несчастливая для страны война, Италия остановилась, искусство замерло — и вместо восклицательного знака dolce vita закончилась вопросительным.