18+
Материалы нашего сайта не предназначены для лиц моложе 18 лет.
Пожалуйста, подтвердите свое совершеннолетие.
Пожалуйста, подтвердите свое совершеннолетие.
Как проходил выбор работ для биеннале?
Я первое время никак не могла сообразить, на чем остановиться; перспектива строить какую-то замысловатую инсталляцию меня отталкивала — как не вполне мое дело, не то, к чему душа лежит… А потом куратор сказал, что ему очень нравятся рисунки, и я сразу согласилась, потому что я тоже очень люблю рисунки — делать и выставлять. Мы договорились, что я делаю около 50 рисунков, потом мы отбираем около 40. Рисунки — разрозненные, без общего сюжета, с небольшими комментариями к изображенным ситуациям; ситуации самые бытовые. И я хочу ввести еще одну подпись ко всей экспозиции, как если бы это был один большой рисунок, — это переиначенная реплика Аркадиной из «Чайки»: «Все было хорошо, но вы плакали». Что-то такое, связанное с рисунками и с общим настроением. По этой же причине я настаивала на том, что мне принципиально нужен зал, а не просто стенка. Чтобы лавочку можно было поставить, неяркий свет включить…
Что привлекает в концепции куратора?
All the World’s Futures подразумевает много «миров», что для меня важно, — лейбницевское «бесконечное множество миров» (Лейбниц говорил, правда, что живем мы в лучшем из миров, но это удивляло еще его современников: чем же этот мир лучше?). Нам не обойтись без внимания к маленьким мирам, внимания к маленькому. Нельзя недооценивать маленькое, хотя вся оптика нашего внимания так устроена, что мы все время мимо смотрим.
Русское искусство все еще интересно в мире?
На фоне происходящего как раз этот интерес постоянно растет. Вот и знакомая куратор пишет из Германии, что только о России и русских все разговоры. Вновь начинают изучать русскую культуру, даже русскую экономику. Потому что непонятно, откуда вдруг все это взялось. Вроде русская тема была закрыта — после холодной войны, когда возникла другая тема: мол, мы все одинаковые. Но недавно пришлось-таки вновь констатировать, что здесь территория особая, загадочная и, может быть, неприятная; тем не менее она будто вновь появилась на карте. После прежней энтропии — «мы все одинаковые» — обнаружились новые источники энергии, и всех это страшно интересует.
Но ты русский художник? Кто это такой, русский художник?
Мне часто приходится отвечать, русским ли я себя художником чувствую. Не знаю. Знаю, что делать как-то по-другому, чем я делаю, я не могу. И меня часто беспокоит, например, то, почему я не могу вот так же работать, использовать свою оптику применительно к европейскому материалу. Могу ли я вообще быть интернациональным художником, оставаясь здесь, в России (а это последнее для меня принципиально важно)? Стоит ли вообще ввязываться в эту дихотомию: быть интернациональным художником, для чего оторваться от местного контекста и забыть о нем, или, напротив, настаивать на нем? Мне в целом не нравится то, что здесь происходит, но многое здесь я люблю. Есть такой жанр — «плохие новости из России», но вот этим я точно не хочу заниматься.
Что есть русское искусство?
О русской идентичности определенно можно сказать только, что русские всегда старались ускользнуть от определений. Это как сдача Москвы в 1812 году. «Всё, ну проиграли уже, несите ключи, правила такие» — а взамен тебе пожар и все остальное. Русские не хотят рационализироваться. Это мешает — мне мешает, в частности — работать, даже изнутри мешает, а извне так вообще, однако есть в этом какой-то антиглобалистский дискурс. Потому что, чтобы все присвоить, надо, чтобы это само себя присвоило. Чтобы заполучить немецкое, надо, чтобы до того немецкое было названо и стало немецким. А вот русские никак себя не присваивают до конца, всегда что-то остается. Русские все время как-то мерцают; русские ни разу не использовали шансы, что им давала история; масса русских достижений канула в Лету — во многом из-за наплевательского отношения к самим себе. В этом смысле мои работы русские. Хотя я и пытаюсь их формализовать (о композиции, например, думаю), но все равно они разболтанные какие-то. Русским постоянно ставят в пример китайцев, в том числе китайских художников, которые, как считается, умно использовали ситуацию, подглядели и позаимствовали все, что нужно, и стали делать большое искусство, которое всем нравится. Однако все эти китайцы нынче с треском провалились и никому, кроме самих китайцев, больше не интересны. Что касается русских, их по-прежнему нет на авансцене (например, в сборнике Art since 1900 нет ни одного русского автора после 1945 года, даже Кабакова), но в этом модусе мерцающего отсутствия-присутствия — то ли есть, то ли нет — мы обычно и существуем.
Что привлекло в концепции куратора?
Критичное отношение к великой и легендарной Венецианской биеннале. По версии куратора Венецианской биеннале нужна перезагрузка: это уже далеко не самая крутая биеннале. Просто у нас, у русских, сакральное отношение к Венеции, а на самом деле у биеннале много проблем. Например, отягощенность известным итальянским бюрократизмом в решении вопросов.
Как проходил выбор работ для биеннале?
Понятно, что в этом мире все связано. Политика связана с искусством и рынком; понятно, что политика санкций влияет на выбор куратора. Хотя Оквуи Энвезор — независимый куратор, который до конца отстаивает свое право на свободный выбор. Энвезор ни за что бы не приехал в Россию, если бы фонд «Виктория» его не пригласил. Хорошо, что они попытались прорвать эту блокаду. Фонд «Виктория» пригласил несколько кураторов, чтобы затем кураторы выбрали несколько художников, — это уже больше похоже на демократическую процедуру, если сравнивать с непрозрачным отбором художников, обычным у нас повсеместно. Выбрали две работы — инсталляцию «Одежда для протеста против фальсификаций выборов» (Clothes For Demonstration) (2011–2015), связанную с акциями протеста 2011–2012 годов, и видео «Крылья мигрантов», сделанное в сотрудничестве с обществом «Мемориал».
Инсталляция представляет собой строй концептуальных одежд-объектов на длинных трехметровых палках. Работа основывается на впечатлениях от протестных митингов у петербургского ТЮЗа и на дальнейшем исследовании идентичности протестующих и природы протеста как такового. Если очень кратко — это работа о становлении языка протеста в России. Я включила некоторые особенно запомнившиеся лозунги митинговавших («Вор должен сидеть в тюрьме», «Два срока прошли — третий тюремный»), перемешав их со своими утопическими воззваниями («Мигранты и художники, объединяйтесь!»). Одна интеллигентная женщина, помню, стояла с лозунгом: «Что в России делают? Воруют. Н.Карамзин». Был и такой: «Верните бани!» Датировка Clothes For Demonstration по 2015 год вызвана тем, что многие вещи не сохранились (например, расплылся от дождя слоган «Антиабортный закон — позор для России»), и я объединила то, что осталось, с новыми вещами, сделанными специально для биеннале. (За время, прошедшее после этого разговора, инсталляция, по словам ее автора, разрослась и стала настолько самодостаточной, что «мы вместе с куратором решили не выставлять видео, хотя оно ему очень нравилось и сначала он настаивал именно на нем». — TANR.)
Ну а вообще куратор, эксперт в теме колониализмa, не может не обрадовать своим приглашением художника, считающего, что «место художника — на стороне слабых» (цитата из манифеста 2002 года группы «Фабрика найденных одежд». — TANR).
