Жан-Нувель: «Архитектура зависит от контекста»

Лувр — Абу-Даби — самый вызывающий музейный проект нашего времени, часть музейного острова Саадият. Планируется, что он откроется уже в этом году. Это не просто здание — это целый район со своими улицами, площадями и террасами, где произведения искусства экспонируются не только в залах, но и на открытом воздухе. Форму сооружений диктуют свет и вода.

У входа в зал, где мы беседуем, образец кожаного кресла, созданного специально для Лувра — Абу-Даби, ждет вердикта архитектора музея Жана Нувеля. Высокий, одетый, как всегда, в черное, Нувель стоит в окружении макетов музея и его купола. Именно здесь архитектор решил рассказать о своем видении Лувра как арабского города, посвященного культуре и искусствам.

В Абу-Даби у вас был хороший бюджет, много времени, необходимое пространство, поддержка со стороны властей. Можно ли назвать этот проект самым полным воплощением вашего художественного замысла?

Конечно, я рад, что такой крупный и сложный проект со всеми его символическими измерениями будет воплощен в жизнь. Страны Персидского залива, как все государства на протяжении истории человечества, хотят отметить свой золотой век культурными памятниками в собственных столицах. У наших арабских партнеров высокие стандарты. Начиная обдумывать концепцию, я еще даже не знал, какой музей будет на этом месте.

Честно говоря, ни один из моих проектов не определяется стилем. Это противоречило бы моей философии. В моем понимании, стиль — это лежащая в основе интеллектуальная позиция. Я считаю, что архитектура зависит от контекста, в любом случае есть прописанные и непрописанные обязательства, которые не всегда соответствуют моему эстетическому видению.

Как бы вы сформулировали концепцию Лувра в Абу-Даби и ее эволюцию?

Это музей, требующий определенного типа архитектуры. Это не просто функциональное здание; у него есть символическое и даже духовное значение (я имею в виду «духовное» не в религиозном смысле).

Я всегда хотел, чтобы это был скорее целый район, чем одно здание. Я начал с соединенных между собой блоков разных размеров, вдохновляясь белыми арабскими городами (то, что называется словом «медина»). Эта концепция обеспечила необходимую пластичность, но полной свободы у меня все-таки не было; некоторые изменения определял я сам, а другие определялись ситуацией и партнерами. Это не архитектура ради архитектуры; архитектура должна быть связана с идеями, с духом места.

Вы также занимаетесь проектированием экспозиционных пространств. Не кажется ли вам, что это выходит за рамки роли архитектора?

Как можно проектировать здание, не думая о его содержимом? Меня поражает эта распространенная сейчас шизофрения — разделять внешний и внутренний аспекты здания. Архитекторам все чаще приходится сталкиваться с этой проблемой: застройщики выбирают одного архитектора для создания самого здания, а другого — для внутреннего дизайна. Я предложил концепцию дворца с характерными пропорциями и материалами, развивающегося вместе со своим содержимым. Кроме того, мы с заказчиком и командой кураторов очень активно и подробно рассуждали о том, как обогатить этот проект научной и культурной программой.

Как вы воплощаете эти идеи?

Структурируя это пространство, работая над связями между залами в музее, посвященном цивилизациям. Диалог между произведениями искусства должен вызвать у посетителя эмоциональное потрясение, сопоставимое с тем, что чувствовали люди, когда эти работы находились в своем оригинальном контексте. Как вызвать это чувство в совершенно иной обстановке — это фундаментальный вопрос при разработке концепции пространств и коллекций. Всегда есть возможность так или иначе отсылать к контексту, в котором произведение искусства было создано и изначально использовалось. К этому я, например, стремился в Музее на набережной Бранли в Париже (музей искусства народов Азии, Африки, Океании и обеих Америк. — TANR), имитируя свет тех мест, из которых происходят священные артефакты. Это не полное воссоздание, а скорее, едва уловимый намек. Чего я точно не хочу, так это ярко освещенной западной развески с белыми стенами и постаментами.

В Лувре — Абу-Даби заметны некоторые из самых характерных черт вашей архитектуры, например струящийся свет.

Возможно, вы видите в моей работе формальный словарь, который формируется моим бессознательным. Если бы я был одержим чем-то, то это был бы свет, но у каждого здания свое время и место, это воплощение воли и желаний заказчика.

Архитектор не должен навязывать цвет, технику или ма- териал, не обдумав предварительно разные возможности и не поняв глубинного значения места. Лувр — Абу-Даби — это музей в арабской столице, где свет и тень размечают пейзаж, создавая собственную таинственность и культуру. В арабской культуре совершенно естественно видеть мир в свете, струящемся через машрабию — резную оконную решетку.

Кстати говоря, вы пытались сымитировать тени пальмовых ветвей в куполе?

В моем видении это не оазис. Это уникальный объект, рисунок, это сложная геометрия переплетающихся арабских мотивов из прошлого. Свет струится сквозь четыре слоя тонких куполов, тень будет двигаться по определенной траектории в течение дня в зависимости от времени года. Купол не совсем белый, он, скорее, серебристый, и через некоторое время, надеюсь, он будет напоминать цветом песок.

Купол — это зонт, его можно интерпретировать несколькими способами. Традиционно свет проникает в купол с боков, через люкарны (узкие слуховые окна. — TANR), или сверху, через окулюс в центре. Здесь свет падает подобно дождю — думаю, это первая такая интерпретация. Я хотел создать динамические отношения между светом и водой и найти связь с природными стихиями. Поэтому мне хотелось, чтобы внутри здания была вода, напоминающая о прохладных улицах города.

Лувр — Абу-Даби — это не просто дворец, не только целый район со своими улицами и площадями; это полуостров со своей собственной тайной, форму которого определяют свет и вода, это прообраз микрогорода, посвященного духовной миссии, о которой можно только догадываться снаружи и познать которую можно, только войдя внутрь.