Воспоминание о «Новом»: как Эль Лисицкий моделировал идеального человека

Отечественные деятели культуры в пореволюционные годы изрядно и продуктивно старались, ломали полемические копья и так далее, пытаясь создать образы «нового» в различных видах искусства. К примеру, забытый сегодня литератор Даниил Крептюков так писал в автобиографии 1928 года: «Старый стиль ненавижу. Надо — новое. Над этим бьюсь».

Монография петербуржского искусствоведа, научного сотрудника Европейского университета в Санкт-Петербурге Дмитрия Козлова посвящена поискам «нового», осуществленным Эль Лисицким — Лазарем Лисицким (1890–1941). В центре внимания исследователя оказался лист с «фигуриной» (или электромеханической куклой) «Новый» из альбома литографий «Оформление электромеханического представления на тему оперы „Победа над Солнцем“» (Ганновер, 1923). Художник изобразил супрематическую фигуру в хореографическом движении. Основу туловища составляет красный квадрат; фигура имеет две головы, украшенные красной и черной пятиконечными звездами.

Чтобы постараться объяснить смысл фигуры «Нового», Дмитрий Козлов предпринял немалое аналитическое расследование. Во-первых, он обратился к истории создания и исполнения оперы «Победа над Солнцем». У нее было три отца: Михаил Матюшин написал музыку, Алексей Кручёных — либретто, а Казимир Малевич стал художником-постановщиком. Премьерное исполнение состоялось в 1913 году, когда о скором торжестве власти Советов еще никому не мыслилось. Группа Новых появлялась в 2-м деймо 5-й картины со словами: «Мы выстрелили в прошлое».

Попутно Козлов изучил словоупотребление «нового» в текстах русского авангарда 1910-х годов, используя разработанную Анной Ермольчевой (НИУ ВШЭ) программу количественного анализа. Слово «новый» предпочитали последовательно выступавшие на культурную арену постсимволисты (Наталия Гончарова, Василий Кандинский, Михаил Ларионов, Генрих Тастевен), футуристы (братья Бурлюки, Алексей Кручёных, Владимир Маяковский, Велимир Хлебников) и беспредметники (Эль Лисицкий, Казимир Малевич, Александр Родченко). Этому культурному фону замыслов Лисицкого посвящена первая глава монографии.

Во-вторых, автор постарался выяснить обстоятельства знакомства Лисицкого с материалом оперы. Это произошло в 1920 году в Витебске, при возобновлении «Победы над Солнцем» уже в других исторических обстоятельствах. Еще одну постановку оперы выполнила Вера Ермолаева под эгидой Малевича (сохранилось буквально два эскиза). Опера шла без музыки, а балет — без хореографии. Звуковым оформлением стали шумы моторов, грохот павшего самолета Путешественника по всем векам.

Именно этот спектакль 1920 года вдохновил Эль Лисицкого, также работавшего в Витебске, на создание эскизов для «электромеханического представления». В «Преодолении искусства» он писал: «Художник поставил себе задачу стать таким же творцом-изобретателем, как инженер, создавший нового коня — двенадцатиколесный паровоз, новую птицу — аэроплан, новый череп энергии — динамо-машину». По мысли Дмитрия Козлова, фигура «Нового» с двумя головами визуализирует образ нового совершенного существа — андрогина.

Эль Лисицкий не был одинок на пути своего творческого поиска: об андрогинности как совершенстве писали Владимир Соловьев, Павел Флоренский и другие идеологи Серебряного века. Исследователь приводит примеры из сферы изобразительного искусства — работы Густава Клуциса, Марка Шагала. Идея андрогинности не оставляла и Эль Лисицкого. В центре плаката, выполненного им для советского павильона в Музее декоративно-прикладного искусства в Цюрихе (1929), — юноша и девушка. Их головы срастаются в некое целое: художник сделал единую линию лбов и бровей, и кажется, что у пары на двоих три глаза.

Сюжеты, связанные с «Победой над Солнцем» и Эль Лисицким в поисках «нового», Дмитрий Козлов рассмотрел во второй главе, завершив ее смелой гипотезой. По его мнению, андрогины Лисицкого стали прообразами фигур рабочего и колхозницы, увенчавших павильон СССР на парижской Всемирной выставке 1937 года. Иначе говоря, «новые», совершенные существа, о которых мечтали романтики революции и футуристы, обернулись идеальными советскими людьми. Насколько сохранили они человечность, не превратились ли в бездушные машины — эти вопросы, конечно, нужно рассматривать не в рамках искусствоведческого исследования, с которым автор справился безукоризненно.