Хаим Сутин: живопись, заменившая собой биографию

Наследие Хаима Сутина (1893–1943) — сплошная загадка. Всемирная известность этого художника вовсе не означает, что его личность представляет собой открытую книгу, а его искусство стало общепонятным. Задача новой биографической книги Селесты Маркус «Хаим Сутин: гений, одержимость и драматическая жизнь в искусстве» состояла в том, чтобы отдать должное его творениям и попытаться уловить черты его индивидуальности.

Сутин вырос в еврейском местечке Смиловичи в Белоруссии. Некоторое время жил в Минске и Вильно (где посещал занятия в художественной школе), а в 1913 году приехал в Париж — абсолютно нищим. Он пристраивался, где получалось, в художественных студиях, в которых собирались представители новой Парижской школы. Этот термин, который часто понимают неверно, условно обозначает отнюдь не парижан, а сообщество художников-иностранцев, живших в квартале Монпарнас или вокруг него, зачастую в ужасающей бедности.

Тогда Хаима Сутина называли экспрессионистом (так его называют и сейчас) — лучшим после Винсента ван Гога, как считали приверженцы этого стиля. Между тем Селеста Маркус, редактор журнала Liberties, уверена, что видеть в работах Сутина какое-то настроение или тем более нравственное послание — ошибка. Она убеждена, что краски и энергия в его произведениях куда важнее чувств; и иногда кажется, что «энергия» здесь — еще один термин, обозначающий нечто неуловимое. Американский поэт и художественный критик Джон Эшбери описал свое восприятие Сутина (согласно цитате, приведенной Маркус) предельно ярко и образно: «Как небеса могут радостно падать на траву, как деревья могут танцевать вверх корнями — этого я прежде не понимал, и я стал переиначивать собственные стихи и переворачивать смыслы слов».

Маркус находит связующую нить между ранними пейзажами художника, написанными в городе Сере на юге Франции, и более поздними изображениями туш убитых животных — этот мотив был навеян старыми мастерами. «Он занимался тем, что можно назвать изобразительным переводом, только переводчик должен сохранить дух оригинала, а Сутин ставил перед собой задачу повторить Рембрандта, Шардена и Курбе по форме, вселив в свои произведения собственную душу», — считает Селеста Маркус. Художник не стремился к тому, чтобы на эти картины было приятно смотреть, но и наверняка не ставил целью выплеснуть на холст боль своего детства или страдания еврейского народа.

Он не делал набросков. Нередко уничтожал законченные работы, которые начинали его раздражать, и мы не знаем, сколько всего картин он создал. Этот страстно увлеченный своим делом художник был человеком сдержанным, но и эксцентричным. Говорили, что когда в 1923 году американский коллекционер Альберт Барнс решил купить у Сутина 60 картин и прибыл к нему в мастерскую, то обнаружил художника, который к тому времени почти перестал менять одежду, лежащим на голом полу. Сделка тем не менее состоялась, и с этого момента финансовые дела Сутина пошли в гору.

Впрочем, он во все времена оставался белой вороной в парижских художественных кругах. Еще на раннем этапе творчества из-за ничтожных обид отказывался от помощи таких людей, как историк искусства Эли Фор. Бросил преданную женщину, которая помогла ему выжить. Отверг предложение богатого американца бежать от нацистов в США — где, как заявил художник, нет деревьев, которые можно написать. Во время нацистской оккупации Сутин, страдавший язвой желудка и в конце вынужденный питаться одним молоком, скрывался за пределами Парижа и совершал вылазки в город к своему врачу, не нашивая на одежду желтую шестиконечную звезду. Удивительным образом он ни разу не был схвачен; в итоге его погубила язва, а не концлагерь.

Исследование жизни этого необычного художника и само выглядит необычным. Автор так часто уходит в сторону от главного объекта, что книга может показаться групповым портретом. В приложении мы читаем о современниках Сутина — художниках-евреях из Восточной Европы. Многие из них, в отличие от него, погибли именно от рук нацистов.

В книге цитируется писатель Эли Визель, который называл картины Сутина «спасшимися» произведениями, ассоциируя творчество художника с притеснениями евреев в Российской империи и ужасами холокоста. Однако, по мнению Маркус, «зрители, особенно евреи, которые хотят видеть в Сутине человека, представляющего миру тяжелый опыт их народа, находятся в плену необоснованных стереотипов относительно его происхождения, его еврейской идентичности, его боли и его психологии». И продолжая свою мысль, она объясняет: «Приписывать Сутину зацикленность на крови, смерти и обиде на Бога не более логично, чем считать эротоманами любых художников, изображающих обнаженных женщин».

Попутно Селеста Маркус бросает вызов Клементу Гринбергу (1909–1994), фактическому лидеру арт-критиков середины ХХ века, который назвал выставку Сутина 1950 года в нью-йоркском Музее современного искусства в целом заурядной. «Гринберг соглашается, хотя и неохотно, с тем, что драйв и творческая программа Сутина выше его понимания, — пишет Маркус. — Если имелось в виду признание, а не осуждение, то это было очень мудро с его стороны».

Впрочем, Гринберг давно перестал быть непререкаемым авторитетом для исследователей, поэтому публичное выражение несогласия с ним может показаться хотя и смелым, но излишним «актом экзорцизма». В то же время позиция Маркус мало отличается от мнения одного из авторов каталога-резоне работ Хаима Сутина Эсти Даноу, которого она относит к числу лучших знатоков творчества этого художника. Или от мнения арт-критика Хилтона Крамера, высказанного им в журнале Artforum в 1968 году: «В каком-то смысле у Сутина не было биографии вне его творчества; можно даже сказать, что его творчество заменило ему биографию».