Свои дома и чужие лица: корейские художники ставят диагноз социуму

Встретив на офлайновой полке или в интернет-магазине книгу под названием «Современное искусство Кореи», вряд ли станешь задаваться вопросом, что за Корея тут имеется в виду: Северная, Южная или обе сразу. Если бы даже и появился вдруг обзор актуального северокорейского искусства (хотя совершенно непонятно, откуда ему взяться), он наверняка носил бы другое название. В данном же случае без вариантов: речь о той части Корейского полуострова, что расположена южнее пресловутой 38-й параллели, границы между двумя государствами-антагонистами. Впрочем, северный сосед все-таки присутствует на страницах книги — в качестве почти зазеркального, но значимого образа.

В упомянутом печатном труде вообще нередко затрагиваются глубинные социально-политические аспекты южнокорейской жизни — и прежней, и нынешней. Это не типично для жанра панорамных обзоров, обычно преподносящих арт-сцену той или иной страны в беглой перечислительно-сравнительной манере. Собственно, в книге Алины Стрельцовой, шеф-редактора московского журнала «Искусство», панорамы как таковой и нет. А есть авторское исследование, облеченное в форму сопряженных между собой, но все же автономных текстов, что отражено в подзаголовке «Восемь эссе о поисках дома, чужих лицах и живых деревьях». Следует добавить, что у книги имеется почти соавтор — фотограф Юрий Пальмин, щедро снабдивший издание архитектурными видами Сеула.

История эта началась с тематического корейского номера, выпущенного тем самым журналом «Искусство» в 2022 году. «Я довольно быстро обнаружила, — пишет Алина Стрельцова в предисловии к книге, — что прямая речь художников — это, конечно, хорошо, но читателям все же не хватает комментариев и навигации». Отсюда вырос последующий проект, поддержанный издательством АСТ. Высказывания художников и архитекторов — Ан Кёнсу, Ли Усона, О Хёнгына, Чо Пёнсу и ряда других — представлены здесь устойчивым пунктиром; при этом авторский текст явно выходит за рамки комментария, превращаясь в голос рассказчика. Не всеведущего, нет. Исследовательница сразу оговаривается: «Я не кореист» — и подчеркивает, что «сложный азиатский контекст требует очень глубокого погружения». Тем не менее голос этот вполне звучит: он принадлежит вдумчивому наблюдателю и любознательному интервьюеру.

Что же открывает для себя наблюдатель путем расспросов, созерцания, визитов на выставки и в мастерские, а также чтения художественной литературы и просмотра кинофильмов с телесериалами? Открывает явления чаще всего занимательные; иногда почти экзотические, а порой навевающие ассоциации с другими странами, в том числе с нашим отечеством, как ни странно. Может показаться, что рассказ то и дело норовит уйти от контекста визуальных искусств, но в действительности любые отступления от заявленной темы служат тому, чтобы стала понятнее подоплека некоторых художественных тенденций.

В Южной Корее имеются и старые традиции, и новая реальность. Они друг друга вроде бы не отменяют, но говорить о преемственности трудно: местные жители ощущают себя очень «переформатированными», а свою жизнь — радикально иной по сравнению с прошлым. «Дом родителей или бабушки, где ты жил в детстве, уже не существует, — говорит в интервью Ли Чихён, директор Музея современного искусства в Сеуле. — И все как будто ищут этот дом, хотят вернуться домой, но дома больше нет, — это наш общий опыт и общие чувства».

Стремление заново обрести дом — одна из главных тем в корейском социуме (и в рецензируемой книге). Вот только что это за дом, если того, родного, давно уже нет? Тут все непросто. В крупных городах теперь модно воссоздавать ханоки, традиционные корейские жилища из необработанного дерева. Они похожи на настоящие, однако это «гламуризированные, хипстерские ханоки», по выражению фотографа Ким Уёна, который отыскивает и «портретирует» как раз подлинные, аутентичные дома.

Существуют даже целые селения в пригородах Сеула, состоящие из старых лачуг. Эти поселки-спутники называют «лунными деревнями». То, что пока не уничтожено девелоперами, пытаются защищать активисты. В книге говорится об опыте арт-резиденций в таких кварталах — и вот что выясняется: сами жители нередко настроены против своих радетелей. Кому-то в принципе не нравятся посторонние, сующие нос в чужие дела; другие были бы только рады, если бы хибары снесли, а их обитателей переселили в новое, типовое жилье. Хотят жить «как люди».

Живописец Ан Кёнсу, неутомимо запечатлевающий виды «лунных деревень», к ситуации относится философски: «Нехудожники, назовем их так, не могут себе позволить запоминать, у них нет памяти, нет интереса к тому, что было вчера, какими они были вчера; они даже не знают, что можно задаваться подобными вопросами. Поэтому этими вопросами задаются художники».

Из книги Алины Стрельцовой сам собой напрашивается вывод о том, что современное искусство Кореи — как минимум, заметная его часть — это отклик на проблемы, существующие в обществе. Будь то повальное увлечение пластической хирургией, отчасти ставшее побочным эффектом культуры K-pop, которая распространилась из Кореи по всему миру («Сейчас пластическая операция — это лучший подарок школьнику или школьнице», — замечает на страницах книги косметолог Ли Еын), или болезненно переживаемая утрата связи с традиционными религиями (не только буддизмом), или еще травматический опыт не столь уж давней жизни при диктатуре — все это превращается в предмет рефлексии для художников. Которые, как правило, именно рефлексируют, а не раздают пощечины общественному вкусу.

Корейские художники осознают, конечно, свою принадлежность к большому миру и международной арт-сцене, но уже не испытывают надобности подстраиваться под внешние стандарты. Хотя и почвенниками их не назовешь. Они работают, порой испытывая сопротивление среды, однако это та среда, которая их и стимулирует. Потому что они в ней живут.