Постпоп-арт — современный эсперанто художников

Недавно созданный в Лондоне Tsukanov Family Foundation приобрел известность благодаря организованной выставке русско-советского андерграунда 1960–1970-х годов Breaking the Ice (Разбивая лед). Выставка, куратором которой я являлся, проходила в залах музея Saatchi в Лондоне в 2012 году, ее посетило около полумиллиона человек. По окончании выставки фонд решил продолжить продвижение русских художников на этой престижной площадке, где регулярно демонстрируются новейшие тенденции мирового искусства. Работа над проектом, проявляющим родственную взаимосвязь западных и российских арт-поисков, естественно сфокусировалась на поп-арте и его второй волне, обычно называемой нео- или постпоп. В этот период, приходящийся на 1970–2000-е годы, возник, как известно, не только советский аналог поп-арта — соц-арт, но и китайский политикал-поп. Главные художники этой тенденции были включены в состав выставки усилиями куратора из Гонконга Сун Цзюнчана. Остальные участники были подобраны и приглашены фондом, а также двумя европейскими кураторами: англичанином Марко Ливингстоном и вашим покорным слугой. Выставка откроется сразу на всех трех этажах Saatchi 26 ноября. Вот несколько ключевых моментов ее концепции.

Выставка посвящена творчеству тех художников, кто, будучи последователем поп-арта, не стал пленником стилизационных подходов, кто воспринял поп-арт не как стиль, а как метод и метаязык, кто с помощью этого языка сумел вознестись над региональными культурными и идеологическими дискурсами и провести их деконструкцию свойственными поп-арту пародийными и ироническими приемами.

Цель проекта — показать, как художественный язык, разработанный в американском и британском поп-арте, стал общеупотребимым в мировом искусстве. В момент расцвета постпоп-арта многим казалось, что мир исповедует уже более или менее сходное отношение к реальности. С дистанции последнего десятилетия это представление выглядит наивной иллюзией. Очевидно, что язык и менталитет постпоп-арта объединяет не страны, а художников. Он стал своего рода эсперанто большой части мирового арт-сообщества, что уже само по себе вляется культурным феноменом исторического масштаба.

Из материнского стиля постпоп-арт почерпнул прием переиначивания (detournement) смысла заимствованного изображения, текста или предмета. Однако вместо натуральной апроприации, которую совершал попартист первого поколения, художник постпоп-арта создает собственные объекты-фантазии в духе и в развитии того материала, который ему интересен. Добровольная епитимья на порождение новых образов, наложенная на себя художником поп-арта, сменяется в постпоп-арте креативной активностью, которая в новое время уже стала нормативной реакцией практически любого зрителя на продукцию, предлагаемую ему массовой культурой.

Поп-арт стартовал с диалогических коллажных объектов, в которых сталкивались мотивы ташизма с вульгарными предметами из домашнего окружения. Коллажный винегрет — уже на стадии постпоп-арта были постепенно втянуты практически все виды и жанры высокого музейного искусства. В Китае художники включили каллиграфию, гравюру и вазопись, в Советском Союзе — критический реализм ХIХ века и стоящее на его плечах официозное сталинское искусство. Далее сфера «сакрального» в произведениях постпоп-арта охватила собственно религиозные предметы: иконы, эксвото, алтари различных конфессий, скульптурные изваяния богов, маски негритянских духов и тому подобное. Параллельно разрастался также ассортимент предметов «низового» мира, куда наравне с использованными предметами обихода, едой, промышленно-дизайнерским ширпотребом, рекламой вошли образы прессы, электронных медиа, игрушки, фольклорные поделки и китч.

Поп-арт конструировал себя на фоне музея. Экспозиция «белого куба» долго служила почти единственной площадкой его
провокативных игр с «высокой» культурой. В постпоп-арте музей утрачивает роль главного контекста творчества. Параллельно с ним возникают иные среды, из которых художники выуживают не только отдельные «говорящие» объекты, но и типичные принципы формообразования, группировки образов в ансамбли, а также способы их специфического экспонирования.

• Так, из сферы коммерции заимствуется рекламная форма сверкающего неземной чистотой продукта, дизайн баннера или лайтбокса, где сочетается слоган, лейбл и картинка; витринная и стеллажная выкладка товаров, а иногда все содержимое торгового зала с товарами и декором.
   
• Из сферы массмедиа заимствуется формат репортажного документа, постановочные фотографии звезд, скриншоты, верстки газетных полос, обложки журналов, подиумы показа мод. Узнаваемая фактура массмедийной формы — пиксельная и растровая основа.
   
• Из мира музеев — открытые цитаты хитов истории искусства и сами экспозиционные приемы, рожденные эстетикой «белого куба».
   
• Из церковной сферы — иконы, подчас собранные в иконостасы, эксвото, которые гроздями обвешивают алтари; все погружено в особую атмосферу свечного освещения и обильного декора.
   
• Из арсенала государственной пропаганды цитируются агитационные плакаты и текстовые лозунги, реквизит демонстраций, парадные портреты вождей, властные атрибуты и символы.
   
• Из домашнего пространства художник выносит испорченные долговременным каждодневным использованием вещи, а также формы их хаотического нагромождения. Композиции нередко расширяются до показа целых жилых ячеек, квартир, домов или их остатков в помойных баках. Все названные контексты являются гигантскими резервуарами образов, отмеченных своеобразной эстетикой. Художникам постпоп-арта они представляются равноценными и равноудаленными мировыми по охвату культурами, во взаимодействии с которыми рождаются их произведения. Отсюда рубрикация выставки, соответствующая набору наиболее значимых для постпоп-арта контекстов.