Ощущение воспоминания

Вы и архитектор, и сценограф, и художник, успеваете преподавать и устраивать собственные выставки. Банальный вопрос, но — как все успеваете? Театр наверняка отнимает много времени и сил.

Сколько всего я делаю, ужас! (Смеется.) Любая работа художника-постановщика в театре накладывает отпечаток. Мы делаем проекты вперед. Сначала они придумываются, потом оформляются в проект, затем он принимается театром, дается в обсчет, потом в производство. Пока создается декорация, режиссер начинает репетиции. А параллельно готовится еще один проект, и еще один. Это удивительное состояние жизни — с ощущением счастья, востребованности, возможностей попробовать себя в разных проектах. Преподаю я рано утром раз в неделю — не такое уж обременительное занятие. Плюс это очень классная история, потому что со многими из студентов я поддерживаю отношения и после окончания учебы. К примеру, мы постоянно работаем с Иваном Виноградовым, которого я считаю невероятно талантливым художником по свету, и с Айваром Салиховым, и с Александром Сиваевым. Все они когда-то были моими студентами. А если остается хоть какое-то время — остается его обычно очень мало, — я рисую.

Как вы с архитектурным образованием оказались в театре?

Я не очень понимала, что такое работа художника-постановщика, никогда с этим не сталкивалась, пока училась в МАРХИ. Но все студенты моей специальности на пятом курсе делают проект театра. И мне стало интересно, какие есть технологии, какие тенденции. Это привело меня в аспирантуру с темой диссертации

«Трансформируемый театр и пространство театров-студий», которая, слава богу, так и не была мною написана. Собирая материалы, я ходила в большое количество разных студий, в том числе к Анатолию Александровичу Васильеву. В тот же год у Игоря Попова, художника-постановщика, с которым Васильев работал, освободилось место ассистента. И я сбежала из аспирантуры в театр. Так и осталась.

В пространстве Cube.Moscow недавно прошла выставка ваших живописных работ на металле «Жесть», их вы написали во время самоизоляции. Почему главным героем этой серии стал Микки-Маус?

Дело в том, что эту выставку предваряла другая история. За три месяца до нее я нарисовала несколько работ с Микки для объединения «Шар и крест», которое коллекционер Максим Боксер запустил в пандемию в Facebook, чтобы поддержать художников в тяжелые для всех времена. В какой-то момент мне стало казаться, что все, что с нами происходит — не только в художественном сообществе, но и вообще в мире, — похоже на историю неунывающего Микки-Мауса, у которого не бывает безвыходных ситуаций, он как-то крутится и остается позитивным. Просто в нашем случае он оказался в банке изоляции. Для «Шара и креста» я нарисовала несколько работ — сначала пять, потом еще. Так набралось 16 работ, которые оказались очень востребованными. Наверное, потому что люди почувствовали эту иронию. И уже после я разговорилась с моим другом, галерея которого как раз представлена в пространстве Cube.Moscow, и он мне сказал: «Продолжай! Тема-то интересная». Но мне казалось, что она себя исчерпала. Неожиданно мы стали говорить о надвигающейся второй волне пандемии и самоизоляции, соответственно. И под влиянием этих эмоций я решила написать еще несколько работ, но уже на металле.

А почему такой неожиданный выбор материала в качестве холста?

Наверное, потому что это довольно жесткая история в принципе. Как бы иронично она ни была мною воспроизведена, она все равно жестковата. И мне показалось, что это правильный выбор. Он соответствует и подходу, и попсе, и китчу. Эти работы не претендуют на звание высокого искусства. Скажем так, это современный взгляд на ситуацию, на злобу дня.

Вообще, картины для вас — это способ выразить то, что не удалось рассказать на сцене?

Вы знаете, некоторые люди любят петь, некоторые — танцевать, а я физиологически люблю рисовать. Я очень люблю в поездках просто сесть за чашкой кофе или с бокалом вина в кафе, на пляже, в парке и рисовать. Если я хочу что-то выразить глобально, тогда да, это живопись, она требует больше времени. А прелесть быстрых рисунков в том, что в них сохраняется та атмосфера, та эмоция, в которой я начала их рисовать, мое сиюминутное впечатление.

Вернемся к театру. Вы уже 20 лет работаете с Константином Богомоловым. Как началось ваше сотрудничество?

Началось все очень тривиально. Константин искал художника, и ему порекомендовали меня, а мне порекомендовали его как режиссера. Поговорили, начали работать. И вот, по прошествии стольких лет, я все больше и больше понимаю, что он, наверное, один из талантливейших режиссеров, с которыми я когда-либо работала, — пусть меня простят все остальные коллеги по цеху. С ним невероятно интересно. Мне нравится, что он не программирует спектакль наперед, нравится наблюдать, как он придумывает новые версии уже известных сюжетов, как он колоссально внимательно и профессионально работает с текстом, с актерами.

Конечно, постепенно мы выработали какую-то систему взаимодействия и взаимопонимания. Когда Костя начинает работать, я не знаю, во что превратится этот спектакль. Это всегда самое интересное. Это как рождение ребенка. Быть причастной к появлению и становлению крошечного организма во что-то целостное, с ручками и ножками — это чудо! (Смеется.) И главное, участвовать в этом не как человек, который что-то нарисовал, а потом по его эскизам построили декорацию, а быть задействованной на всех этапах подготовки — волшебное ощущение! И это желание работать вместе, это доверие — они не иссякли за 20 лет. Надеюсь, так и будет.

Недавно состоялась премьера нового спектакля «Дядя Лева» по пьесе «Покровские ворота» Леонида Зорина. Символично, что первая постановка этой пьесы тоже прошла в Театре на Бронной. Это своеобразная дань уважения старому репертуару?

Я думаю, что тут соединилось сразу несколько факторов. Во-первых, у театра есть своя история. Пьеса действительно впервые была поставлена именно в этих стенах. Более того, актриса Людмила Михайловна Хмельницкая, которая играет Алису Витальевну, когда-то играла Хоботову, а Вера Владимировна Майорова, которая также занята в спектакле, играла Людочку. Так что, безусловно, это дань уважения.

Во-вторых, это совершенно фантастическая пьеса! Ее и просто прочитать здорово, а не только спектакль посмотреть. У всем известного фильма, конечно, был грандиозный успех, его популярность не угасает до сих пор, он веселый и дико энергичный, но это ведь не единственный способ прочтения зоринской истории. У нее могут быть совершенно иные грани. К тому же фильм был снят в советское время, а сейчас другая эпоха. Мы на те времена смотрим как на прошлое, у нас уже нежное и ностальгическое отношение к нему, сгладились острые углы. При этом в нашем понимании мы остаемся сами собой, нам кажется, что и в детстве, и в юности мы были такими же, как сейчас. В этом есть объяснение того, что главный герой пьесы Костик — пожилой человек, потому что он вспоминает время своей молодости с такой ностальгией, с такой теплотой думает о тех историях и тех людях, кто населял эту квартиру. В этом есть невероятная сентиментальность.

Трудно было обыграть на сцене формат коммунальной квартиры?

Мы изначально обсуждали, что бессмысленно воспроизводить ее буквально.

Большинство зрителей определенного возраста просто не понимают и не знают, что это такое. Понять и почувствовать это невозможно. Нам важно было донести, что коммунальная квартира — это некая общность людей, которые вынуждены жить вместе и не могут разъехаться просто потому, что некуда. Им приходится мириться с разными ситуациями. Даже с такими, когда распадается одна семья и появляется другая, где возникает любовь и разочарование.

Мы попытались воспроизвести не архитектуру, а ощущение воспоминания — как будто вы смотрите на старую фотографию, где запечатленные предметы передают ощущение той эпохи. У кого-то будут книги, у кого-то — вязание, у кого-то — хрусталь. Для меня скорее такие вещи говорят о времени, о человеке, нежели планировка квартиры.

Костюмы создавались специально для этой постановки?

В костюмах есть соединение того, что я нашла в запасниках театра, некоторых вещей, которые мы купили с рук, и абсолютно современных вариантов (женские платья, например, которые очень хорошо повторяют детали того стиля в духе ретро, чего-то винтажного, но выглядят именно так, будто они из 1960–1970-х). Мы не ориентировались на определенный год — 1959-й или 1961-й. Сейчас нам уже сложно сказать, в каком году какой воротничок носили, но передать то ощущение, тот образ нам удалось.