Жизнь Пегги Гуггенхайм в искусстве

Всякий гость Венеции, плывущий Большим каналом, непременно бросит удивленный взгляд на амбициозно задуманное, но недостроенное палаццо. Семейство Веньер принялось возводить его в середине XVIII века, но денег хватило только на пышный фундамент и живых садовых львов. Потом кончились финансы, а вскоре и венецианская независимость. В палаццо Веньер деи Леони жили эксцентрики и путешественники; маркиза Казати устраивала футуристические балы и раскрашивала кусты в задорные цвета, точно героиня Льюиса Кэрролла; во Вторую мировую тут побывали на постое солдаты трех оккупационных армий. В 1949 году палаццо приобрела Пегги Гуггенхайм (1898–1979) для себя, своих собачек и своей коллекции, прожила в нем 30 лет и осталась здесь даже после смерти. Она похоронена прямо в саду рядом с четвероногими питомцами, а в доме по-прежнему размещается коллекция, ставшая частью художественной империи семейства Гуггенхаймов.

Русскоязычным читателям предлагается последняя прижизненная редакция мемуаров венецианской принчипессы Пегги. Начала она писать их в 1923 году, первую часть опубликовала в 1946-м, вторую — в 1960-м, а нынешняя редакция появилась в год ее смерти. Перед вами воспоминания богатой, импульсивной, любознательной, страстной и не очень счастливой женщины. Предками ее были евреи-эмигранты: один родился на конюшне, другой торговал на улице. Бенджамин, отец Пегги, владел фирмой, строившей лифты Эйфелевой башни, и утонул на «Титанике». Родственники своими странностями напоминали диккенсовских чудаков. Соседями были Рокфеллеры, Стиллманы и Гранты.

Искусство окружало героиню с раннего детства и всю жизнь. В пять лет парадный портрет Пегги и ее старшей сестры Бениты, рано умершей родами, написал мюнхенский маэстро Франц фон Лёнбах. Впоследствии Пегги четырежды переворачивала картину Джорджии О’Кифф, чтобы понять абстракционизм, и фотографировала непристойные помпейские фрески для последующих практических испытаний. Первый ее муж Лоуренс Вейл сделал предложение на Эйфелевой башне и показал все камни Венеции. Пегги носила головной убор, сделанный Верой Судейкиной, и серьги — фантазии Ива Танги и Александра Колдера, причем одновременно по одной, потому что равно уважала сюрреализм и абстракционизм. Кровать ей сделал тоже Колдер, в изголовье шевелились рыба и бабочка. В Париже ее семья обитала в маленьком небоскребе, построенном Жоржем Браком. Пегги пересекала Сахару во главе роскошного каравана, «иначе пустыню никак нельзя было увидеть». 

Теорию искусствознания ей преподавал Сэмюэл Беккет (дружеское прозвище — Обломов) прямо в постели, в паузах между сексом и шампанским. Основной постулат его теории гласил: «Искусство — это живое существо». Собирать и выставлять художественные произведения Гуггенхайм стала с благородной целью: «Защитить искусство своего времени». В начале Второй мировой она держалась правила «покупать по картине в день», что, впрочем, было довольно выгодно.

Живыми существами оказались не только картины и статуи, но и их авторы — друзья, любовники и приятели Пегги. Василий Кандинский больше смахивал на брокера, чем на художника. У Ива Танги была жидкая шевелюра, которая вставала дыбом, когда он напивался, что случалось часто. Виктор Браунер стал настоящим художником, потеряв глаз. Пит Мондриан в 66 лет изу­мительно танцевал в ночных клубах. В Константине Бранкузи было поровну от хитрого крестьянина и божества. Альберто Джакометти вырезал греческие головы и носил их в карманах. Марк Шагал отличался скаредностью. Джексон Поллок — бесноватый алкоголик — мог быть и ангелом. Макс Эрнст, один из мужей Пегги, перечислял лагеря своих заключений, точно курорты, хотел жить в доме, где случилось 13 самоубийств, и обладал поразительным даром «предрисования» будущего.

Первую свою галерею Пегги открыла в 1938 году в Лондоне; эмоции посетителей «младшей Гуггенхайм» бывали такими, что на стенах оставались брызги крови. Значительная часть коллекции находилась во Франции, и ее с трудом удалось выручить из оккупации (ящики с картинами, накрытые брезентом, несколько месяцев стояли на вокзале Анси).

Во время войны Гуггенхайм открыла галерею «Искусство этого века» в Нью-Йорке; интерьер делал Фредерик Кислер. В зале сюрреализма были изогнутые деревянные стены, картины крепились на бейсбольные биты, свет включался и выключался каждые три секунды. В зале абстракционизма и кубизма вместо двух стен были ультрамариновые шторы, пространство напоминало цирковой шатер. Картины висели на нитях, будто парили в воздухе; скульптуры стояли на деревянных платформах, тоже подвешенных. Пол был бирюзовым, на окнах — экраны искусственного шелка. В коридоре стояло вращающееся колесо с семью работами Пауля Клее. Чтобы посмотреть репродукции Марселя Дюшана, нужно было подглядывать в дырку в стене и крутить колесо-паутину.

В 1947 году Пегги вернулась в любимую Европу. Выбор ее пал на Венецию. Друзья-художники Эмилио Ведова и Джузеппе Сантомазо помогли установить деловые связи с руководством биеннале, и в 1948-м коллекция Гуггенхайм экспонировалась в павильоне Греции. А через год она купила то самое палаццо Веньер. Люстрой здесь служила динамическая скульптура Колдера из битого фарфора и стекла. Кресла и диваны были обтянуты белым пластиком. Спальню сторожила обезьяна Фрэнсиса Бэкона. Ворота Клэр Фалькенштайн собственноручно спаяла из железных стержней и кусков муранского стекла. В саду восседал всадник с эрегированным фаллосом. Алан Ансен писал пьесы-маски для домашних вечеров…

Пегги Гуггенхайм родилась в самом конце XIX столетия, в эпоху поздних романов Генри Джеймса, и была похожа на его героинь, одержимых любовью к искусству, искусством любви, искусством и любовью.