Олег Доу: «Я хочу создать амбивалентное чувство — доставить эстетическое удовольствие и вызвать психологический дискомфорт»

Ваш стиль называют «кибербарокко». Как сложился этот визуальный язык?

Думаю, стоит начать издалека. Я с детства любил рисовать, но чувствовал конкуренцию с братом, который превосходил меня в мастерстве. Я стремился совершенствовать технические навыки, пробовал рисовать карандашами и красками, занимался лепкой. Но переломным моментом стало появление компьютера в нашем доме. На него была установлена программа Photoshop, с которой я начал экспериментировать и понял: создание цифрового изображения — это совершенно другой уровень контроля. Например, инструменты цифрового редактирования позволяют делать поверхности идеально гладкими, чего трудно достичь с помощью красок и карандашного штриха, особенно без специального обучения. Не знаю, убежал ли я от своего неумения рисовать руками в новые технологии, но они точно сформировали стилистику моих работ.

В то же время меня вдохновляло классическое искусство, с ним я нашел эмоциональную близость. Особенно на меня повлиял Караваджо. Его приемы я использую в работе со светотенью.

Так и сложился мой гибридный стиль, которому куратор Светлана Тейлор дала определение «кибербарокко». Правда, это изящное название требует уточнений с моей стороны. В барокко мне нравится манерность и театральность поз, но моему творчеству не близка его избыточность. А киберпанк, привлекающий меня своей холодностью, по определению антиутопичен. Для этого жанра характерен не только технологический прогресс, но и духовный упадок — я же фантазирую, что людям будущего удалось сохранить духовность.

В одном из интервью вы рассказали, что выросли в семье портных. Насколько бэкграунд родителей повлиял на вас и ваше творчество?

В 1990-е годы мама с папой работали дома. Комнаты были завалены модными журналами и иностранными каталогами с идеализированными коммерческими фотографиями, которые врезались в мою память. Так что мода наравне с живописью вдохновляла меня и формировала мой стиль.

В цифровых портретах, например, я сильно сглаживаю кожу, и этот прием родился спонтанно. Когда-то я фотографировал знакомую и решил обработать снимки, как в модных журналах. Я плохо владел нужными инструментами и не смог вовремя остановиться — ретушь получилась слишком очевидной. Но впечатление было интересное, и я продолжил применять этот метод в последующих работах.

Вы учились в Московском институте стали и сплавов по специальности «программирование в экономике». Почему в итоге связали свою жизнь с искусством?

В юношестве я не воспринимал творческое хобби как возможную профессию, поэтому выбрал более рациональное направление. Опирался на дисциплины, в которых был силен в школе: математику и информатику. Во время учебы подрабатывал графическим дизайнером, создавал цифровые картинки и выкладывал на Photosight — платформу для фотографов. Именно там меня заметила российская художница, которая показала мои цифровые картины галеристке из Парижа. Через несколько месяцев мы встретились в Москве, я привез портфолио и неожиданно получил предложение о продаже работ. Для меня это стало шоком: до этого момента в моей голове не было и мысли о заработке на творчестве. В результате мои произведения попали в галереи во Франции и Бельгии.

Позднее, в 2007 году, я подал заявку на Премию Кандинского и прошел на выставку номинантов, где познакомился с художницей и галеристкой Айдан Салаховой. Она тоже предложила сотрудничество, которое принесло крупные и активные продажи. Тогда я понял, что могу сосредоточиться исключительно на искусстве, и следующие десять лет заново учился — погружался в художественную среду и осваивал искусствоведческий дискурс.

Как началось сотрудничество с галереей а—с—t—р—а?

После закрытия галереи «Айдан» в 2012 году я работал с пространством Osnova, а затем сделал паузу. Довольно долго у меня не было галереи в России, и я решил написать в социальных сетях, что ищу проект для сотрудничества. Среди откликнувшихся была Алина Крюкова, основательница галереи а—с—t—р—а. У нас возникло взаимопонимание и сложились на редкость комфортные отношения галериста и художника.

У вас большой международный опыт. Чем, на ваш взгляд, отличается арт-рынок в Европе и России?

Единственное отличие, которое я вижу: европейский рынок дольше формировался. Он намного превосходит российский по количеству накопленного опыта. Но по-настоящему хороших работ везде мало.

Как, по-вашему, изменилась арт-сцена в России за последние 15 лет?

Наш рынок искусства потихоньку зреет. Есть различные теории, описывающие этапы развития личности, и как будто эти этапы вполне применимы к художникам, коллекционерам и зрителям: чем больше ступеней они прошли и выше их уровень насмотренности, тем сложнее и интереснее становится арт-сцена. Мы находимся в моменте смены эпох, и я ожидаю, что многие каноны в искусстве, сложившиеся за последние 150 лет, потеряют свою ценность. Это приведет к переоценке взглядов и большим изменениям на рынке.

Вы создаете картины с помощью лазерной фотопечати и акрила, а скульптуры — из силикона. Можете рассказать, как обычно выстраивается ваш процесс работы над ними?

Чаще всего финальный образ возникает сразу как готовая картинка. Иногда процесс идет более последовательно, от схематичной идеи — например, зеркала, пронзенного стрелами, — к постепенной детализации. Сначала я делаю набросок, затем переключаюсь в ремесленный режим — продумываю форму, материал, фактуру. Многие работы, кстати, рождаются из сильных переживаний. В каком-то смысле я работаю так с детства, просто теперь этот процесс стал осознанным. Я бы назвал его сублимацией: меня интересует переработка собственного опыта — впечатлений, образов, а иногда и самой истории искусства.

Когда произведение начинает выполнять определенную функцию — как в случае с вашими силиконовыми подсвечниками, — становится ли оно предметом дизайна? Как вы определяете границу между искусством и дизайном?

Я не уверен, что различие вообще корректно сформулировано. Это смежные области, обе работают с эстетикой, только дизайн связан с функцией, а искусство — с культурным высказыванием. Но, после того как искусство в XX веке радикально расширило свои границы, странно снова пытаться их четко очертить (например, запрещая ему заходить на территорию дизайна).

«Кибер-Эдип» — ваша первая за семь лет персональная выставка. Вы воспринимаете проект как подведение итогов или как манифест о начале новой главы в вашем творчестве?

Скорее, и то и другое. Я работал над этой выставкой шесть с половиной лет и повзрослел как художник. Если в начале пути мне было важно привлекать внимание провокационностью работ, то сейчас я стремлюсь понять, что такое искусство и как оно работает.

Мои первые портреты были реакцией на fashion-культуру начала 2000-х. Мне не нравилось, как людей призывают презентовать себя в обществе, и я противопоставлял глянцевому образу бледных и грустных персонажей. В новой выставке меня интересует другое — разногласия между природой людей и культурой, которую они сотворили.

Экспозиция «Кибер-Эдип» разделена на два зала. Первый — про цикл жизни и смерти, где акцентным стал образ детства и грудного кормления. Второй — про желание, эротику и соблазн. Я хочу создать амбивалентное чувство: доставить зрителю эстетическое удовольствие и вызвать психологический дискомфорт от табуированности темы.

Есть ли на выставке новые работы или экспозиция составлена из уже известных произведений?

Все представленные в проекте картины и силиконовые скульптуры созданы после 2019 года. Некоторые из них выставлялись на ярмарках, но большая часть экспонируется впервые.

Увидит ли зритель работы, которые заметно отличаются от вашего узнаваемого почерка?

Я строго придерживаюсь сформированного визуального языка, но могу обещать разнообразие на уровне сюжетов. Из совсем необычного будет силиконовый барельеф с танцующими скелетами, который отсылает к традиции danse macabre и служит оммажем «Танцу» Анри Матисса.

Название проекта отсылает к царю Эдипу из древнегреческого мифа. Как концепция выставки связана с этой историей?

Миф об Эдипе — яркий пример культурного табу. Это основная тема выставки, так сказать, мишень, куда я бью. Кроме того, это один из ключевых сюжетов психоанализа.

Приставка «кибер» появляется из другой логики. Она связана с цифровыми изображениями, которые я создаю, и с эффектом, который стремлюсь передать, — будто зритель оказался в рендере или надел VR-очки.

Вы подчеркиваете связь своих произведений с философией и психологией. Чьи идеи вам особенно близки?

Самое большое влияние на мое творчество оказал Карл Юнг, потому что его основная идея — принять подавленные части личности, которые называются тенью, и интегрировать их с проявленными. Искусство тут выступает как социально приемлемая форма выражения тех аспектов личности, о которых не принято говорить.

Кстати, в экспликации к выставке «Кибер-Эдип» концепция оформлена в виде психоаналитической диагностической карты. Чтобы описать структуру моей личности, куратор выставки Светлана Тейлор взяла у меня интервью, опираясь на модель американского психоаналитика Нэнси Мак-Вильямс. Конечно, этот документ не претендует на клиническую точность, речь идет о художественной интерпретации. Отправной точкой для интервью стал центральный мотив выставки — грудное молоко.

Телесность и эротика — острые темы. Не боитесь их обсуждать и столкнуться с критикой?

Я рос в 1990-е, и меня окружал до безобразия эротизированный контент в журналах, газетах и фильмах. Из своих произведений я, наоборот, убираю сексуальный контекст, мне интересна «нежная нагота», которой очень много в любом музее классического искусства. А что касается критики — ее я, скорее, люблю. Она часто становится полезным инструментом и способствует развитию.