Дмитрий Ханкин: «„Триумф“ — это прежде всего серьезная производственная база»

Как возникла идея создать галерею? Что было вашей главной задачей и целью, когда вы начинали?

Это была идея Емели (Емельян Захаров, сооснователь галереи. — TANR). Емеля — визионер и стратег, он вообще сильно умнее меня. Я долгое время передвигался за ним на буксире, поэтому безропотно полез за ним в эту историю. Мы были дилерами — успешными, довольно дерзкими. И вдруг мы стали галеристами, вообще не имея понятия о том, что это такое. Это было удивительное сочетание наглости и наивности. Нам казалось, что если у тебя эти белые стены, черные полы, невнятина какая-то на стенах, ты разливаешь Dom Pérignon, официанты у тебя с дорогими татуировками, в подтяжках и бабочках, то ты уже Гагосян.

А вы уже знали Ларри Гагосяна? Ориентировались на каких-то героев?

Вполне себе ориентировались. Я даже знаком был с Гагосяном. К 2006 году мы знали его и Джея Джоплина (основатель знаменитой галереи современного искусства White Cube в Лондоне. — TANR), разных других важных людей из бизнеса знали. Но это была не наша лига все равно. Я в русское современное искусство не верил вообще. Мне, в отличие от Емели, это казалось плохо сделанным, бессмысленным и не заслуживающим внимания, и, если бы мне кто-нибудь тогда сказал, что это станет предметом не только моей большой любви и ежедневной заботы, но и вообще, наверное, смыслом моей жизни — не побоюсь высоких слов, — я бы рассмеялся ему в лицо.

Какая была первая выставка в особняке на Павелецкой, где обосновался «Триумф»?

Хорошо помню 16 апреля 2006 года. Выставка Half Life группы AES+F. Бронзовые ростовые скульптуры с бластерами с антеннами. Мы насыпали 11 машин белого кварцевого песка в саду. Поставили скульптуры. Half Life — это же была игра, где одна из миссий была пройти песчаную пустыню с мостками. Я играл в нее, поэтому знал, о чем речь. Были сделаны голубое нейлоновое небо и бронзовое солнце, в которое светил лазер. Это был первый мой самостоятельный продакшен, совершенно фантастический по тому времени. Скульптуры вышли шикарные, потом дорого продавались и до сих пор продаются.

Вы тогда выставляли суперзвезд мирового искусства, таких как Дэмиен Хёрст, братья Чепмен. Как вам удалось их заполучить в Москву? Чем обольщали?

Мы задорные были, веселые. Емеля поставил задачу: типа «хочу Хёрста». Я погнал в Лондон, зашел в галерею Serpentine. Там была выставка его, Хёрста, собственной коллекции искусства. «Привет». — «Привет». — «Я Дэмиен». — «Я Дима». Тара-тара, му-му-му… «Приезжай в Москву на выставку». Он говорит: «Собственно, какой для меня смысл?» Ну, был смысл, как выяснилось. Я как-то умел разговаривать с людьми этого класса.

В 2000-х у вас была репутация одной из самых, если не самой, коммерчески успешной российской галереи. Насколько это соответствовало действительности?

Мы были очень успешными. Мы продавали целиком проекты. Часто это были просто предоплаченные уже истории. Хёрст был продан целиком, выставка «Новая религия». Проект Чепменов — нет, но там были убойные вещи, дорогущие. Хватило, чтобы отбить ее и даже заработать. Несколько русских проектов отлетели целиком, причем не по бросовым ценам (Емеля за этим следил строго).

Это все продолжалось до кризиса 2008 года. Год был очень успешный, а в марте 2009-го как будто все отрезало. Мы летели отвесно вниз. А мы привыкли жить широко, и set up у нас был барский. Мы совершили все ошибки, которые должны были сделать самопровозглашенные галеристы-дураки. Особняк отнимал кучу денег, а функционально он был не тем, что было нужно. Если бы мы были умнее, мы бы на те деньги, которые заработали, построили бы галерею в 1,2 тыс. кв. м и горя бы не знали. Нам пришлось расплатиться за абсолютно ложное ощущение всемогущества и лютого везения.

В 2010 году мы переехали на Ильинку и начали перестраивать работу. От обслуживания быстрых коммерческих интересов мы перешли к системной, если не сказать рутинной, работе. Емеля не любит рутину — я же чемпион мира по рутине, поэтому за новую модель пришлось в основном отдуваться мне.

Больше десяти лет назад вы говорили в интервью нашей газете, что «сейчас никто ничего не покупает». Изменилась ли ситуация за это время? Как бы вы оценили современный арт-рынок в России?

Была такая ситуация, потом поменялась, но вовсе не радикально. Что такое русский рынок сегодня? Это рынок худшего свойства. Он эмоциональный и спорадический. На этом рынке нет плановых, системных игроков. Это раз. Второе. Цены не соответствуют расходам тех, кто занимается нашим ремеслом. У нас расходы если не парижские, то берлинские точно. Аренда, инфраструктура и все остальное, вообще цена жизни в Москве высокая. А прихода соответствующего нет, русское искусство дорого не стоит. По крайней мере, то искусство, которым мы оперируем. Для того чтобы здесь чего-то достичь в нашем деле, надо заниматься им долго и истово. И надо выучить слово «диверсификация», не произнося его ни как «диверсия», ни как «дефекация».

Мы живем в ситуации экономики ошибок. Ни один прогноз не сбылся — ни позитивный, ни негативный. Прогнозировали рост — этого не случилось. Прогнозировали тотальное падение — этого тоже не произошло, упас Господь.

Да, кто-то что-то у кого-то покупает. Все эти усилия 30-летние дали, наверное, некий импульс во втором поколении. Он не то чтобы сильный, просто мы его зафиксировали. Весь русский рынок — это максимум 20 коллекционеров: 4 квазисистемных, остальные — время от времени что-то покупающие. У нас покупателей столько, сколько в одном доме на Сентрал-парк-вест в Нью-Йорке.

Утверждаю давно, что количество серьезных покупателей современного искусства прямо пропорционально уровню просвещения и образования. Передача ценностей, в том числе духовного сорта, следующему поколению, работа с символическим капиталом и эпистемологической выгодой требуют осмысленных и последовательных действий, а не хайпа. И горизонты у этой работы очень длинные — 30–40 лет, наверное. Нет, пока рано говорить о фундаментальных изменениях. Шум не является критерием фундаментальных изменений. Ну возник некий наигранный оптимизм. Ну, слава богу, что вот такой рынок есть. А могло и никакого не быть.

Многие годы «Триумф» запускал различные программы для поддержки молодых художников. Что из этого получилось?

Мы помогли становлению целого поколения русских видеографов выставками в московском Манеже, которые назывались «Большие надежды». Они проходили каждый месяц. Да и дальше была огромная первая фундаментальная выставка молодого русского видео. Имена? Полина Канис, Дима Венков, Женька Гранильщиков, Александра Пирогова. Книгу выпустили про них.

Был (и точно будет снова) мой личный грант, который назывался «Молодые львы», на взрослую выставку молодым художникам. Я давал его десять лет, и это как-никак двадцать выставок в Московском музее современного искусства, где столько людей показалось первый раз.

В самой галерее есть класс выставок под лейблом Launchpad — первые взрослые выставки совсем юных художников с вполне взрослым бюджетом.

На сайте «Триумфа» сказано, что сейчас это «гибридная институция». Что это такое, когда вы пришли к такой форме организации и чем это было вызвано?

Это определение мы приняли к 19-му году, когда осмыслили, кто мы на самом деле. «Триумф» давно не является коммерческой галереей. Это прежде всего серьезная производственная база. Повторюсь, что я очень люблю производить. Это собственный продакшен, четыре человека. Они обслуживают не только производство выставок, но и часто производят само искусство. Четверо архитекторов трудятся во внутреннем бюро «Репкин анд cистерс» (по фамилии шефа бюро — Ваньки Репкина). Студия компьютерной графики и CGI, которая занимается производством разного заказного контента, сложными видео и так далее, — моя личная дорогая игрушка, однако благодаря ей, например, мы осуществили перевод многих русских художников на легальный программный продукт, потому что фестивали вдруг стали спрашивать контракт на ПО, странные люди…

«Триумф» — это пара тысяч квадратных метров складов, сотня проекторов, пара тысяч световых элементов, километры шин и проводов, сотни хай-энд-проигрывателей для видео. Это люди, которые способны все это быстро привезти, смонтировать и обслуживать. Это большие проекты, в которых мы участвуем как производственная сила. Я считаю, что производственная команда «Триумфа» с ее пятью-шестью проектами в год — одна из наиболее опытных сегодня, причем специфически заточенная именно на выставки современного искусства.

А какими большими проектами вы особо гордитесь?

«Великое княжество» в Третьяковке («Великое княжество. Сокровища Владимиро-Суздальской земли». — TANR). Екатерины Проничевой идея, наше с Петей Толпиным исполнение. Никто так древнерусское искусство никогда не показывал. Проектище получился огромным просто: 600 музейных предметов. Выставка «Октябрь» Цай Гоцяна в Пушкинском музее (получила Премию The Art Newspaper Russia как «Выставка года». — TANR). Сделали ее под ключ. AES+F в питерском Манеже — с такими наворотами, которые не снились тогда никому. «Лаборатория будущего. Кинетическое искусство в России» в петербургском Манеже и в Третьяковке. Проект про сказку на «Винзаводе». Очень успешный коммерчески. Сейчас переезжает в Питер, в Лахта Центр. Ну, венецианские проекты. Горжусь павильонами, которые мы сделали.

Какие экспозиции в павильоне России на Венецианской биеннале вы делали?

В 2016 году про ВДНХ. В 2017-м с Гришей Брускиным и группой Recycle. «Станция Россия» про вокзалы на Архитектурной биеннале 2018 года. Выставка мегасложная, с экспозиционными наворотами и технологическими ухищрениями. Никто ж не понимает, как это дается. Такой опыт в нашем ареале обитания есть только у Стеллы Кесаевой. При этом Стелла была полноправным комиссаром, а я никем не был, был квазипродюсером при комиссаре Семене Михайловском.

А в 2015 году мы одной маленькой русской галереей сделали два довольно серьезных проекта на Венецианской биеннале: проект Recycle Group в церкви Сант-Антонин и AES+F в пространстве Магаззини дель сале, исторических соляных складах на набережной Дзаттере. Гулянка какая была в Aman! Шестой этаж, терраса, день открытия, все дела… А как мы закрыли рынок «Риальто» для русской вечеринки? Вот это была настоящая гульба! 2,3 тыс. человек за вечерок. Вспоминаю это с удовольствием.

Как вам пришла в голову идея целой Биеннале экологического искусства, которая состоялась в 2025-м в Нижнем Новгороде?

Мы держали специальное подразделение — Research Arts. Делали архивные выставки. Первыми сделали выставку про казанское бюро «Прометей». Занимались пространственно-историческими и социально-географическими проектами. Затем были выставки «Живое вещество» и «Мыслящий ландшафт». Все это было серьезной основой для биеннале. Мы репетировали этот проект десять лет, так скажем.

В результате первая Международная биеннале экологического искусства вылилась в 10 тыс. кв. м площадей, 13 внутренних проектов, разные площадки, такие технологические навороты, каких мир не видывал. Идея вроде бы лежала на поверхности, но никто ее не поднял. Мы напряглись и подняли. Этой тематикой занято много всяких прогрессивных институций в мире. На этом можно строить следующие этапы и шаги восстановления международного культурного сотрудничества в нашей области. Вот мой несложный расчет на это и был.

Будете продолжать?

Мы точно повторим это в 2027 году в Нижнем. Они молодцы, очень много сил и денег вложили в свой новый образ. Нижний поднялся невероятно. Это культурная метрополия для всего прилегающего Поволжья и не только. Людям оттуда в Москву сложно, дорого и страшно, поэтому они едут в Нижний.

Тема следующей биеннале — то, что называется spiritual ecology. Духовная экология. Или еще точнее — ритуальная. Это отношение к природе как к храму, если одной простой фразой о сложном и многообразном. Идея принадлежит Юлии Аксеновой. Она блестящий куратор и очень опытный экспозиционер, очень-очень крутой профессионал.

Как будете отмечать юбилей «Триумфа»?

Мы сделаем в галерее трехчастную выставку «20 лет „Триумфа“». Она будет меняться в течение всего лета, будет идти с середины мая по середину сентября. И все то, о чем я рассказывал, будет визуализировано. Разные этапы. Первая часть — суперзвезды, вторая — внешние проекты, третья — молодые художники. А потом мы издадим большую книгу, альбом. У нас офигенный архив сохранился.

Ну и шампанского попьем вволю. Не Dom Pérignon, к сожалению — дороговато встанет, — но что-нибудь питкое и веселое из окрестностей славного города Реймс найдем. Размениваться на жижу не станем. Не в наших правилах!