Трейси Эмин: «За последние пять лет я сделала больше, чем за всю свою жизнь»

Трейси Эмин (р. 1963) получила международное признание благодаря беспощадному, исповедальному стилю своих работ, которые на протяжении вот уже более трех десятилетий посредством разных медиа — от живописи, видео, текстиля и неона до текстов, скульптуры и инсталляции — документируют эпизоды из ее бурной жизни. Уроженка лондонского района Кройдон, который считается неблагополучным, выросшая в приморском городке Маргейт, Эмин впервые привлекла всеобщее внимание в 1999 году, когда была номинирована на Премию Тёрнера за скандальную инсталляцию «Моя кровать» (1998). Работа вызвала яростные споры о том, чем искусство может — или должно — быть. С тех пор ее непоколебимый отказ отделять глубоко личное от публичного принес ей всеобщее признание и международный успех — Трейси Эмин считается одной из самых авторитетных британских художниц.

В 2007 году она представляла Великобританию на Венецианской биеннале, а также стала членом Королевской академии художеств. В 2012-м получила орден Британской империи за заслуги в области искусства, а в 2024-м стала дамой-командором ордена Британской империи. Все это время она продолжала бросать вызов представлениям о границах допустимого в искусстве и бороться с личными травмами. Совсем недавно, в 2020 году, у нее диагностировали рак мочевого пузыря, и Эмин пришлось делать серьезную операцию — все это нашло отражение в ее работах.

Сейчас музей Тейт Модерн показывает самую большую ретроспективу художницы — от работ, участвовавших в ее первой персональной выставке («Моя большая ретроспектива» в галерее White Cube в 1993 году) до живописи, созданной в последнее время. В рамках выставки состоится премьера документального фильма, в котором будет показан калоприемник, с которым теперь вынуждена жить Эмин.

Почему ваша выставка в Тейт Модерн называется «Вторая жизнь»?

Во время подготовки у нее долгое время не было названия, и, только когда мне пришло в голову словосочетание «вторая жизнь», мы смогли действительно выстроить вокруг него экспозицию. В воздухе постоянно крутилось нечто вроде «старые работы, новые работы, до и после», и я вдруг поняла, что по-настоящему большое «до и после» в моей жизни — это до рака и после рака. Моя жизнь резко изменилась после выздоровления: она стала намного лучше, намного счастливее, намного насыщеннее. Я постоянно спрашиваю себя: если бы у меня был выбор и я бы знала, что случится, выбрала бы я рак, чтобы в итоге жить той замечательной, потрясающей жизнью, которая у меня сейчас? Даже когда мне грустно или тяжело на душе, это не так грустно или так тяжело, как было раньше, во время болезни, потому что я знаю, что теперь могу это исправить, могу все наладить.

Тяга к нигилизму была со мной на протяжении всей жизни, прямо с детства. А потом, когда я сама столкнулась со стеной смерти, я подумала: это то, чего я хочу? И поняла: нет, не то. Я хочу жить! А если я хочу жить, какой смысл жить, если нет ничего путного, если ты ничего не делаешь?

За последние пять лет вы, безусловно, достигли многого. Помимо плодотворной работы, вы окончательно переехали в Маргейт, основали там арт-резиденцию имени Трейси Эмин — бесплатную художественную школу на базе студии, — и это не считая других ваших инициатив в родном городе.

За последние пять лет я сделала больше, чем за всю предыдущую жизнь. Но я не ставила себе цель типа «о, если я переживу рак, то открою художественную школу и сделаю невероятно насыщенной культурную жизнь в городе, где прошло мое детство». Все это просто пришло потом, вместе с радостью вновь обретенной жизни. Как будто мне дали второй шанс. Мне отмерили шесть месяцев до смерти, а потом как будто кто-то сверху сказал: «Знаете что? Ну ладно, не так уж она и плоха. Давайте просто дадим ей еще один шанс и посмотрим, что получится». И уж тут я не сплоховала.

У вас невероятный диапазон творчества. При этом, хотя инструменты и медиа могут меняться, ваши главные темы неизменны с самого начала.

Да, даже в художественной школе, когда мы писали с натуры, я делала фигуру похожей на себя. Или, когда нам задали нарисовать что-то из дома, я изобразила себя обнаженной в зеркале, с чашкой чая, очень грустной. Если нужно было писать здания, я шла и рисовала дом, где прошло мое детство. Но, когда я была моложе, все просто думали, что это нарциссизм.

Даже на моей первой выставке в White Cube говорили, что я все это выдумала и ничего такого со мной на самом деле не происходило. Но нет, все это шло от сердца. И все действительно случилось в моей жизни. Думаю, я появилась в то время, когда от искусства ждали не искренности, а своего рода дерзости. А еще не ждали ремесленничества. Думаю, поэтому мы с Сарой Лукас объединились — потому что нас интересовали вещи, которых мы касались, которые были именно сделаны руками, и не обязательно хорошо. Это больше похоже на компульсию к творчеству, и вот что мною движет — потребность делать все руками и касаться вещей.

С самого начала карьеры вы создавали работы на темы, которые замалчивались — и сейчас зачастую тоже. Например, детство в нищете, смешанное происхождение, о котором до недавнего времени не принято было говорить…

Для меня это довольно шокирующий опыт, потому что на моей выставке в Hayward Gallery («Любовь — это то, чего ты хочешь» в 2011 году. — TANR) был зал под названием «Менфис» (орфография автора. — TANR), который был целиком посвящен Кипру и моему нубийскому прапрадеду, но об этом ни разу нигде даже не упомянули. Я никогда не кричала об этом на каждом углу, но я создаю работы о своем происхождении, о том, что я киприотка, и о нубийской теме, и обо всем том, что является неотъемлемой частью меня. О том, что я воспитана матерью-одиночкой, бросила школу в 13 лет, ушла из дома в 15 — все это довольно весомые вехи в биографии, и от меня, очевидно, звезд с неба не ждали. Так что я хороший пример того, что может выйти, если людям дают шанс раскрыться и делать то, в чем они талантливы. И чтобы им говорили, что они талантливы, — это тоже важно.

В последнее время вы создаете много живописных работ, но ваши отношения с холстом и краской были непростыми. На выставке в Тейт показывают фотографии произведений, которые вы уничтожили, когда решили оставить живопись в 1990 году, в год окончания магистратуры в Королевском колледже искусств, а также вашу последующую попытку примириться с этим видом искусства в инсталляции 1996 года «Экзорцизм последней картины, которую я когда-либо написала».

Каких бы личных проблем у меня ни было во время учебы в Королевском колледже искусств, это было чудесное время, потому что я многому там научилась. Когда я выпустилась, то была беременна и оказалась бездомной, и на меня все это сразу навалилось. Я вот так подумала: «К черту! Я так старалась, а до сих пор не могу свести концы с концами, я все еще на самом дне». Я чувствовала себя неудачницей, и это глубоко меня ранило. Это было ужасно. После родов я поняла, что не хочу писать картины. Мне нужно было создавать саму суть искусства, то, что действительно значимо. Меня тянуло заниматься искусством из самых истинных, самых чистых побуждений, и оно должно было быть действительно экстраординарным, иначе я не могла оправдать то, что делаю.

Потом я прослушала курс философии, который действительно помог мне все в голове расставить по полочкам. Благодаря писательскому опыту я начала мыслить концептуально, создавать идеи. А для этого ничего не нужно, только ручка и бумага, так что я могла заставить свой ум работать и быть креативной. А потом в 1999-м я снова начала писать картины.

Можете рассказать о самом акте создания живописи? Похоже, что вы все больше акцентируете физическую материю краски, которая приходит в состояние текучести и потока. А процесс создания живописи вы описывали как алхимический и медиумический.

Совершенно верно. И теперь это доведено до предела. Когда я начинаю работу с холстом, я абсолютно не знаю, каким будет результат. Думаю, поэтому я и бросила живопись — потому что боялась ее, будто она меня поглотит. Мне потребовалось много времени, чтобы преодолеть этот страх и понять, что холст — это своего рода зеркало или стена, к которой я могу подойти, пройти сквозь нее и снова выйти. Это как сущность, как вещь.

Так что теперь я готовлю себя к живописи и отправляюсь в это путешествие, потому что знаю: со мной что-то произойдет. Это как заниматься сексом с новым возлюбленным, от которого ты действительно без ума: ты уже никогда не будешь прежней. Вот и я каждый раз, когда начинаю новую серию работ, вхожу в новое свободное пространство живописи. Я никогда не буду писать ради самого процесса. Я не из тех людей, кто работает с девяти до пяти. Я никогда не работаю к выставке. Я просто работаю, работаю, работаю.

На выставке также много скульптур из бронзы — и крошечных, и огромных.

Я всегда работала с бронзой, но большие скульптуры начала создавать только с 2016 года, когда взяла творческий отпуск на год и во время него научилась делать гигантские фигуры. Мне так помогли сотрудники фонда Луиз Буржуа — устроили практику на нью-йоркском литейном заводе! Это был просто потрясающий опыт! До того как я подружилась с Луиз, я делала только крошечные фигурки. Но чувство масштаба Луиз было колоссальным, и оно действительно вдохновило меня: маленькая женщина, создающая гигантские вещи. Она просто делала то, что хотела, и кажется фантастикой, как она справлялась со всеми этими разными материалами.

Вы больше не «Безумная Трейси из Маргейта» — отсылаю к названию одного из ваших одеял-аппликаций 1990-х. Теперь вы леди Трейси Эмин, кавалер ордена Британской империи, член Королевской академии, почетная гражданка Маргейта. Какой совет вы бы дали себе в юности?

Да много чего хорошего, доброго и милого я бы сказала. Но я бы также рассказала о том, что произошло, ничего не скрывая, и добавила бы: «Не сдавайся, никогда не сдавайся!».

Тейт Модерн, Лондон
«Трейси Эмин. Вторая жизнь»
До 31 августа