Художник Федор Модоров: как закалялся стиль

Следует признать для начала, что ряды художников, которых в официальных советских источниках именовали «мастерами социалистического реализма», никогда не были по-настоящему монолитными. Эти люди обладали разным бэкграундом, да и дарования их тоже были не одинаковы. Сколько бы ни унифицировали в то время художественное поприще, Александр Дейнека все равно отличался от Федора Богородского, а Исаак Бродский — от Дмитрия Налбандяна. Даже однофамильцы Герасимовы, Сергей Васильевич и Александр Михайлович, воспринимались в некотором роде антагонистами. Впрочем, всего лишь в некотором, не стоит их различия абсолютизировать.

В этом соцреалистическом спектре Федор Модоров (1890–1967) занимал довольно специфическое место. Он не был ни выдающимся живописцем (хотя работал много и стремился участвовать в значимых выставках), ни пламенным идеологом, зато выделялся организационно-хозяйственными способностями. В советском контексте это означало: быть полезным на любом участке, который тебе доверен. Отсюда и название книги «Федор Модоров: боец изофронта от революции до оттепели», написанной Михаилом Бирюковым, независимым исследователем из Владимира, и выпущенной издательством Музея современного искусства «Гараж». Именно что «боец изофронта», подчинивший свои прихоти и порывы тем задачам, которые перед искусством ставились партией и правительством.

Возникает резонный вопрос: а зачем нужна такая книга? Признаться, автор этих строк как раз им и задавался, беря в руки довольно увесистый том. Хотя вопрос был отчасти риторическим, поскольку Федор Модоров как персонаж уже фигурировал у Бирюкова в его предыдущей книге «Мстёрский ковчег». В ней шла речь о художественной коммуне, созданной на рубеже 1910–1920-х годов в селе Мстёра, старинном иконописном центре. Возглавил тамошние Государственные свободные художественные мастерские (ГСХМ) именно Модоров, уроженец села, изначально сам иконописец и бывший студент Императорской академии, недоучившийся в Петрограде из-за революционных событий.

История эта, чрезвычайно увлекательная (в том числе в силу описанного противостояния авангардистов и традиционалистов), представляет фигуру Модорова в несколько неожиданном свете. Его активность в качестве главы ГСХМ как-то не очень коррелирует, например, с его же деятельностью на посту ректора (точнее, тогда директора) Суриковского института в конце 1940-х — начале 1960-х. Хотя, если поразмышлять, вроде бы и коррелирует. В любом случае Модоров из «Мстёрского ковчега» читателю запоминается. И вот теперь предложено развить поверхностное с ним знакомство до уровня углубленного.

Рискнем предположить, что цель автора состояла вовсе не в том, чтобы воспеть своего героя. Да, Модоров — центральная и сквозная фигура в этом повествовании, однако чем дальше, тем заметнее, что оно лишь номинально движется вслед за событиями, происходившими в жизни протагониста. Меняется его место обитания, круг общения или социальный статус — и фокус внимания перемещается туда, но не для того, чтобы всесторонне анализировать оттенки персональных ощущений Модорова, а чтобы запечатлеть новую среду и царящие в ней нравы. То есть тут не герой на фоне эпохи, а, скорее, эпоха, прослеженная через героя.

Вот, скажем, юный Федор отправляется в Москву работать подмастерьем у наиболее успешных земляков-иконописцев — и сразу мы погружаемся в атмосферу, свойственную тому сообществу. Учеба в академии привносит другие мотивы и сцены, руководство упомянутой художественной коммуной — свои.

Вступление в Ассоциацию художников революционной России (АХРР) влечет за собой целый каскад событий и появление новых лиц. Похоже, что автору книги интересен в первую очередь именно этот калейдоскоп, а не карьера конкретного Модорова.

На то и калейдоскоп, чтобы картинки в нем чередовались. И все же главным разделом книги выглядит, пожалуй, тот, где рассказано об ахрровском периоде и начальном этапе существования Московского союза художников. Здесь явлена оптика, которую редко встретишь в других исследованиях про 1920–1930-е годы. О том, например, как «героические реалисты» воевали с «лефовцами», мы знаем сегодня с позиций лишь одной из противоборствующих сторон. Наши кумиры — авангардисты, а вот Михаил Бирюков ведет наблюдение с другой стороны баррикад, и этот ракурс как минимум занимателен. Что касается наступившей в конце концов «эры соцреализма», то и здесь читателя, оказавшегося вдруг в стане рьяных адептов передового творческого метода, поджидает немало любопытного. Оно же зачастую и кошмарное, в том числе для самих этих адептов.

Предвосхитим возможный вопрос: нет, автор модоровской эпопеи не выступает в роли адвоката официального советского искусства. Он пробует разобраться в причинах его возникновения и формах бытования, стремясь держаться документальности. Собственное отношение Бирюкова к предмету изучения может иногда промелькнуть в виде иронической интонации, но предпочитает он все-таки объективную безоценочность. И уж точно биограф не настаивает на глубоком эмоциональном сопереживании судьбе своего героя, а его живопись рассматривает, скорее, как симптоматику времени. Тем не менее, прочитав книгу, ловишь себя на мысли: так ли уж очевидно для «широкого читателя», что перед ним не то чтобы апология? Но до конца эту мысль додумать почему-то не получается.