Миша MOST: «Создать большой мурал — как диссертацию написать»

Какое главное достижение ушедшего года на уличной сцене?

Я много ездил по регионам. Сделал большую работу в Нижнем Новгороде, на фасаде 15-этажного здания, в рамках Экологической биеннале. Там была отдельная программа с муралами, посвященная теме космического мусора, которую курировала Полина Могилина из галереи «Триумф». Участвовало восемь человек, мне досталась самая здоровая стена. Так сов­пало, что я нарисовал абстракцию с геометрическими объектами, летающими вокруг Земли, на настоящем спутнике, который помогает в навигации морским судам. Картина, воспроизведенная особыми красками на специальном «холсте», нанесена на его внешние пластины.

Твоя свежая работа «Мост в будущее» — видео, сгенерированное с помощью ИИ. Эксперименты с дронами и нейросетями идут параллельно?

Это был «коллаб» с друзьями из культурного центра Community, который находится в Текстильном институте Косыгина (Российский государственный университет им. А.Н.Косыгина (Технологии. Дизайн. Искусство). — TANR). Работа с «цифрой» для меня вполне привычна: все эскизы я финализирую в Photoshop; еще раньше работал в 3D. Когда в современное искусство посредством NFT-формата стал заходить digital, я уже делал персональные проекты и «коллабился» с цифровыми художниками. Теперь экспериментирую с «нейронками». Они все разные — надо подбирать под задачи. Первый этап — идея, дальше пишешь промпт, потом ковыряешься, подкручивая разные настройки-тумблеры. «Мост в будущее» — это история про андроидов, которые изучают человека как исчезающий вид. Они открывают для себя искусство и граффити, город как пространство, которое ты можешь изменить креативно.

Работа No Future Forever («Нет будущего навсегда») написана в 2006 году. Как поменялось твое восприятие будущего с тех пор?

Сама фраза была придумана нашей граффити-командой в турпоездке. Она основана на лозунге панков 1970-х “No Future” и радостном восклицании 2000-х “Forever”. Сначала это были просто граффити с буквами, потом фраза уже в живописи дополнилась смыслами.

Я рос на научной фантастике. А когда уже рисовал на улицах, нашел на помойке книжку 1970-х годов, где были прогнозы ученых на будущее. Речь шла про 2000-е — именно они были на дворе. Там писали, что машины будут летать, у человека изменится физиология из-за нового образа жизни и еды, мы превратимся в подобие гуманоидов и так далее. Кое-что в той книжке угадали, но многое вызывает улыбку.

На деле начало 2000-х оказалось временем экономического роста и поп-культуры: гламур, золото, меха, Бритни Спирс. Люди жили сегодняшним днем, не заботясь о будущем. “Forever”. Мир выдох­нул после «конца света». Консюмеризм, перепроизводство, поток китайских товаров. Все это вело к проблемам с экологией, но мало кто думал о последствиях. В 2001-м я написал картину «Мертвый робот шагает по городу». Живого робота, казалось бы, не бывает, но ощущения были именно такие. Уже в 2005-м я рисовал Землю после апокалипсиса, куда прилетают инопланетяне, чтобы, как археологи, изучить, чем мы тут занимались. Сегодня мы формируем будущее, и неважно, насколько безразлично мы к нему относимся, — будущее непременно нас встретит. Этот подход как глобален, так и персонален. Думаю, безразличие к будущему отчасти было продиктовано новой технической революцией XXI века. Мы перестали мечтать о нем, как люди из книги 1971 года, потому что мы уже в нем живем, наблюдая за десятками инноваций каждый день.

Мое образование связано с географией. Возможно, именно это дало мне глобальный взгляд на то, как мы пользуемся планетой. Помню, в 12 лет участвовал в конкурсе детского рисунка и у меня была нарисована Земля, из которой торчали сотни заводских труб с дымом. В 2004−2005 годах в вузе я писал диплом про экологию Москвы. И параллельно на улицах рисовал работы про антропогенное воздействие на природу. Году к 2010-му пришла мода на экологию, начались разговоры о вреде пластика и одноразовой посуды. Я подумал: наконец-то! К этому времени меня больше заботили проблемы цифровизации. Моя живопись стала похожа на коллаж электроники, робототехники, биологии, физики, химии и анатомии. У меня есть работы, где люди погружены в телефон с головой. Это была констатация начала нашего погружения в технологии.

Которое ты подхватил?

Я всегда следил за техническими новинками. Дроны захотел попробовать сразу, как только они появились, году в 2010-м.

И в 2017 году на персональной выставке на «Винзаводе» представил первый в мире запрограммированный автономный рисующий дрон. Использовал его как инструмент, ассистента художника. Для меня это был проект о том, насколько сильно можно отстранить человека от создания произведения и будет ли оно таковым при этом считаться. Зрителю эта работа задавала вопрос: «А что дальше?»

Понятно, что искусственный интеллект и робототехника будут все больше использоваться при создании произведений искусства. В том же 2017-м я хотел сделать выставку, где искусственный интеллект перерабатывает скульптуры из шедевров за последние 2 тыс. лет и выдает серию сгенерированных скульп­тур. Планировал создавать их физически, собственноручно — из дерева или пеноблоков. Но это уже, скорее, про более далекое будущее, где робот ставит задачу человеку, а не наоборот.

Страха перед технологиями у меня нет, но и технократом я себя не считаю, есть исследовательский интерес. Не хочется «ванговать», но может случиться так, что часть людей откажется или не сможет получить доступ к сверхтехнологиям и это приведет к расслоению общества — на технократов с искусственным сердцем, чипом или имплантом, подключенным к нейросети, и людей, живущих природой, которые телефоном пользуются редко, а создают все своими руками.

Но будем надеяться, что мы сдержим накал новой технической революции и там, где нужны техничность и скорость, будут использовать роботов и компьютеры, при этом создание смыслов и идей останется за людьми.

Почему Most, то есть «самый», превосходная степень на английском, а не Мост, который через реку? Как возник псевдоним?

Это было в 1997 году, когда все граффити-имена писали на латинице. Теги часто ничего не значили, это могло быть сокращение фамилии или просто набор букв. Когда я выбирал имя, хотел, чтобы оно начиналось на букву «м». Подошло слово most. Было как на полицейских плакатах, где под фото написано: most wanted («самый разыскиваемый»). Ассоциация с мостом через реку, в принципе, мне тоже по душе: мосты объединяют.

Я не ходил в художественную школу, не рисовал гипсовые головы. Со временем меня утянуло в изобразительность, когда набил руку на шрифтах. Но я не ушел от текста совсем. Без текстов никуда, это наше глубинное, весь российский стрит-арт нагружен текстами и посланиями стен.

Изначально у тебя был свой керик — персонаж?

Изначально — нет, потом — да, и разные. Я видел ребят, которые круто рисовали персонажей, и тоже захотел. Почувствовал: пора отходить от текста в рисунки. И этот же опыт подтолкнул меня начать рисовать на холстах. Одни из ранних показывали на «Выставке актуального искусства» в Галерее на Солянке в 2002 году. Это был первый проект, собравший художников уличной волны, человек 20. Там я выставил свою первую большую живопись — холсты с горящими спичками и кометами, которые вот-вот упадут на Землю. Они тогда и были моим концептуальным «персонажем», который я рисовал на улице.

Ты автор самого большого мурала в мире — «Эволюции-2» на фасаде одного из цехов металлургического завода в Выксе. Что тебя привело к такому масштабу?

Создать большой мурал — это как диссертацию написать, когда до этого ты только рефераты делал. Кстати, уточню, чтобы избежать путаницы: муралы — не граффити, это разные типы искусства. Муралы относятся к паблик-арту, легальному искусству, которое создается по согласованию и не один день. А граффити — это как спорт, тут важна скорость. Между паб­лик-артом и нелегальными граффити такая же пропасть, как между концертом в «Олимпийском» и выступлением в подземном переходе. Граффити — субкультура, непонятная рядовому зрителю, а мурал ясен практически каждому. Городские граффити существуют с 1960-х годов — стрит-арт же как полноценная волна уличного искусства начался с 2000 года. Муралы — следующий уровень развития, это уже 2010-е.

Именно технологии дали импульс к переходу. Только в 2000-е стала доступна дешевая печать стикеров, плакатов, трафаретов, появились бюджетные аэрозольные баллончики. Раньше ходили с ведром краски и валиками — очень неудобно. Действуя нелегально, за ночь можно порисовать в двух-трех местах. Утром надо вернуться сфотографировать, снять видео, пока не закрасили. С поездами еще сложнее: на одну акцию могло уходить сутки, двое. Но там важен «экшен». Муралы можно делать в более спокойном режиме, и это интересно с живописной, колористической точки зрения. На подготовку уходит немало времени. Надо посчитать затраты, сроки, вычислить, столько баллонов какого цвета уйдет (например, в Нижнем Новгороде в работе было 90 цветов), все это в таблицу занести, пройти согласования эскизов, подготовить стену, подъемник и так далее. На масштабных проектах этим занимается целая команда: менеджеры, ассистенты, технические директора, маркетологи. У меня постоянной команды нет, на большие проекты собираю ребят. В Выксе, например, со мной трудилось пятеро. Курировала проект команда «Артмоссферы».

Но в технически сложных работах результат, конечно, не менее важен. В Новосибирске есть моя работа, полностью нарисованная дроном на стене четырехэтажного дома, 300 кв. м. Этот мурал, «Эволюция-3.1», находится на здании Новосибирского государственного технического университета. Людям, которые видят его, все равно, как я его сделал, — им важны содержание, цвет, настроение, как все это дополнило конкретную локацию. А вот уже когда подходишь и читаешь, что эта работа создана дроном, перед тобой открываются новые смыслы и вопросы, включается концептуальная часть работы.

В Москве сейчас нельзя использовать дроны. Как выходишь из положения?

Мурал в Новосибирске создавался в 2023-м, там тоже были ограничения. Получали каждое утро разрешение в местном РОВД, мэр был в курсе, что происходит. Площадку на время работы огораживали. В Южно-Сахалинске летом 2024-го было так же. Над муралом площадью более 140 кв. м на фасаде Сахалинского филиала Научно-исследовательского института рыбного хозяйства и океанографии совместно со мной работала группа дронов-художников. Напротив здания — военкомат, а вокруг — глушилки, поэтому один дрон, потеряв сигнал, улетел, но все закончилось благополучно, мы его нашли. Этим летом в рамках форума «Архипелаг» в Сколкове мы проводили хакатон «Артоматика», где команды учились с нуля программировать подготовленные коптеры и запускать рой рисующих дронов. У кого-то получалось, у кого-то — нет.

Ребята, помогавшие мне в Новосибирске, перезнакомились и начали работать вместе. Это программисты, инженеры, кодеры, 3D-печатники. Собралась команда из десяти человек. Какая дрону нужна плата, сколько заряда батареи на баллон, скорость движения коптера и так далее — нужно было прописать кучу алгоритмов. В Новосибирске у нас было нечто вроде испытательного полигона — с огороженной территорией, пунктом управления полетами, 3D-принтерами. Прямо там мы собирали и настраивали дронов-художников, проверяли их на безопасность полета. Записывали коды в GitHub (это платформа для хостинга кода). Когда ты делаешь что-то поистине уникальное, это эксперимент с элементами самообучения.

Технологии, конечно, ускоряют создание мурала, но дрон — очень дорогая история, поэтому больших работ с использованием коптеров-художников у меня пока три. И каждый такой мурал — лишь часть большого технологического проекта и доказательство, что собранный дрон способен решить задачу на огромной поверхности. Но и все пути его запуска, включая работу с программистами, также для меня являются творческим процессом.

Искусство кормит? Появилась ли зависимость от арт-рынка, когда ты начал выставляться в галереях, работать в легальном паблик-арте?

У художников всегда то густо, то пусто. Есть художники, кто весь сезон нон-стоп «фигачит» стены, и они нормально зарабатывают. Эскиз мурала может стоить 50–100 тыс. руб. Цены на сами муралы разнятся от 300 тыс. до 2 млн руб.

Я начал заниматься творчеством не из-за денег, у меня не было иллюзий, что тут можно много зарабатывать. Сейчас у меня уличные практики от всего творческого процесса занимают примерно одну пятую. Я также создаю живопись в студии, готовлю выставочные и паблик-арт-проекты, коллаборации, развиваю проект архива-соцсети уличного искусства streeet.art, создаю цифровые работы, работаю над скульп­турами, иногда курирую уличные и выставочные проекты.