Умер Дмитрий Бавильский

На фоне рутинности нашей экзистенции всех помешанных на логосе Дмитрий регулярно приводил в чувство: взбадривал, окрылял, ставил задачи, заставлял всматриваться, вслушиваться, взрыхлял мерзлоту, казавшуюся вечной, будил непробуждаемое.

Длинные тексты его живого журнала я ждал как манну, как амброзию. В таком чтении, едва начав, невозможно ускориться, перейти на диагональ, требовать финала. Само течение мысли — оно подвержено особому протоколу. Paslen, казалось, испытывает своих читателей на терпение и готовность следить за фугообразным многоголосым наполнением текста. Он строит движение, чередуя нисходящие и восходящие векторы, от этих откровений получаешь удовольствие сродни интиму. Текст в такой диспозиции оказывался больше чем набором слов и предложений.

Но скоро наступит странное, антигуманное чувство пустоты — оно уже надвигается. Живой журнал Paslen`а — уже не живой.

Все хотел поинтересоваться — зачем Диме такой причудливый никнейм в сети. Паслен в действительности ничем не выдающаяся трава, своей красотой и статью явно не орхидея. Но вот медицина это растение выделяет из рода подобных как лечебное. В Диме было что-то потенциально теплое, полезное и важное для всякого, кто находился в его орбите.

Сам диалог с ним — нет, не с травой, не с виртуальным блогером, а с живым, из плоти и крови человеком — Дмитрием Бавильским — поначалу казался мне каким-то разговором на завалинке, высокими материями там и не пахло. Интонации Диминых высказываний подкупали будничной окраской, без усилия и напряжения, но в них, между тем, чувствовались глубина и масштаб выводов, коими он щедро делился. Его наблюдения иногда поражали, они как вспышка посреди ландшафта, бедного на детали и подробности. И в определениях Бавильского этот ландшафт преобразовывался в нечто значительное.

Всегда казалось, что писательство — жестокий труд, требующий плахи, отрыва башки и других форм жертвенности. Но у Бавильского есть такой роман «Красная точка», в котором удовольствие нарратора от изложения своих мыслей — оно не то что скрываемо от глаза читателя, а, наоборот, предельно ясно выражено. Конструкты его сюжетных линий не так важны, сколько состояние «впечатления», в которое ты погружаешься даже помимо своей воли. Помню, Дима присылал мне отрывки романа на стадии замыслов и мы висели на трубках часами, обсуждая не столько сам рождаемый на глазах текст, сколько то, что являлось его инспирацией. Бавильский роман не писал и не сочинял, он им проживал какое-то время. Допускаю, что это звучит банально, но случай Бавильского в литературе вообще выходит за рамки собственно литературы.

Он ведь универсален во всем, если его что-то по-настоящему интересовало. С какой-то неуемной энергией Дима курсировал между выставками, пытаясь охватить по возможности весь московский репертуар. И для каждого события он находил свой модус описания, неизменно подбирал свой именной ключ, разгадывая ребус очередного художника. Он писал о музыке, о театре со столь же стойким вниманием к нюансам, к невысказанным, но подразумеваемым деталям.

Это тот стойкий случай, где писатель, выбирая себе стратегию погружения/отторжения внешней среды, невольно становится медиумом для многих, кто в силу обстоятельств или способностей не способен на решительный выбор. Так вот, Бавильский и был той мечтой, для многих несбывшейся, но благодаря ему — состоявшейся. Мечтой мыслить глубоко, как он, смотреть и находить что-то потрясающе неожиданное, подвергать анализу то, что страшит своей грандиозностью. Но в то же время делать это непринужденно и с любовью — искусство, которым он владел как мало кто из нас.

А еще он фотографировал, и я регулярно следил за его сериями снимков, которые он выкладывал в Сети. Мы обменивались смайликами, эмодзи и даже огрызками слов, такими как «бро» например. В этом взаимном звукообмене с Бавильским заключался выплеск энергичной реакции на увиденное. Он радовался любому одобрению, ведь каждый кадр он вынашивал как свое дитя. Иногда я относился критически к его straight photography, которое он практиковал в городском транспорте — метро, автобусах, усматривая в этом для него опасность. Ведь неизвестно, как твоя модель отреагирует на желание обессмертить его образ на века. Бавильский бесстрашно исполнял эту съемку, совершенно не думая о последствиях.

Дима — в этом безумном, безумном, безумном мире — такое огромное сокровище, которое потерять было невозможно, ну просто нельзя. И вот это случилось… Но остались его тексты, которые делают нас счастливыми и будут служить нам спасением и дальше.

Спасибо тебе за это, бро.