Музыка без правил Владимира Свердлова-Ашкенази

Есть ощущение, что на Западе вы более известны, чем здесь. Как вам кажется? Если это так, то почему?

Не знаю, это, может быть, связано с тем, что я прожил большую часть жизни за границей и вернулся в Москву только четыре года назад. Сначала я долго учился в Германии, потом жил в Брюсселе и в Женеве. Там я выиграл все важные конкурсы.

Почему вернулись?

Так захотелось, мне стало очень скучно в Европе. К тому же одновременно с карьерой пианиста я стал уделять больше времени и сил композиторской деятельности. И в какой-то момент понял, что здесь мне интереснее жить. Может быть, потому что я родился в Москве. Мне кажется, у меня нет проблем с тем, что я недостаточно известен в России. Буквально за последние месяцы я сделал несколько крупных проектов.

Каких?

С Георгием Тараторкиным, например, мы сделали Отражение, сыграли 26 марта в Малом зале Консерватории. Это была первая, пожалуй, за 100 лет классическая импровизация прямо на сцене. Там была парочка произведений заготовленных, но, в принципе, это было рождение музыки на глазах публики, то есть произведений, которых не существовало и не будет существовать.

А реакция какая была?

Отличная. Я потом попробовал сделать что-то подобное в Лозанне, в московском Доме музыки. В общем, мне это начало нравиться. Кроме того, 20 апреля я в первый раз дирижировал оркестром, играли концерт Моцарта. В первый раз встал за пульт — и сразу с «Виртуозами Москвы»!

Давайте вернемся к «Отражению». Как возникла идея?

В Петербурге есть фестиваль «Дворцы Санкт-Петербурга». Был концерт в Михайловском дворце, был Тараторкин, был я — мы вдвоем там выступали. Он читал Блока, а я что-то играл, но это было совершенно не связано друг с другом. Люди сейчас очень часто совмещают поэзию и музыку. Это фишка такая, Хабенский с Башметом все время делают подобные вещи. Так возникла идея: Тараторкин будет читать Блока, я буду играть Шопена, Скрябина и свою музыку. Импровизация же не значит, что это моя музыка, которую я написал. Это музыка, которая рождается.

И я подумал: а давайте попробуем отражать. Он будет читать несколько стихотворений, а я потом из этих ощущений буду что-то создавать. В общем, это было такое творческое событие для нас и для публики, надеюсь. Приятно, что зал был битком.

Вам интересны, насколько я понимаю, выходы за пределы привычных рамок в музыке.

Да, я создал свою компанию «Музыка без правил». Как раз она и сделала Отражение. Сейчас я хочу развить арт-пространство с четырьмя важными для меня составляющими: музыкой, живописью, литературой и кино. Пока такая площадка планируется в Интернете — портал, где у каждого направления будет свой эксперт и разносторонняя команда: кто-то будет освещать культурные события, кто-то — заниматься организацией выступлений, и по каждому направлению будет вестись продюсерская работа. Поэтому я, конечно, за рамками.

Вот 25 июня я сыграл в Москве, в один вечер исполнил четыре концерта с оркестром: Моцарта, Бетховена, Шопена и свою Фантазию памяти Давида Ашкенази. Я играю и академические вещи, и не академические, поскольку пишу и то и другое. Безусловно, для меня просто «служил Гаврила пианистом» неинтересно совершенно.

Насколько я знаю, вы писали также музыку для кинофильмов.

Да, я писал для кино несколько раз. Один раз во Франции — проект интересный, но я пока о нем говорить не буду, посмотрим, что получится. Еще есть молодой режиссер Виталий Шепелев. Он сделал очень симпатичный фильм Здрасьте, приехали, там в главной роли Евгений Сытый. Он уже давно вышел, но его никто не раскручивает. Очень хорошее кино, смешное и грустное одновременно. В нем много моей музыки, главную тему духовой оркестр играет (я договорился с солистами Большого театра — они сыграли для этого фильма). Это было интересно, я поработал, понял, что это такое — писать для кино.

Расскажите, пожалуйста, о своих планах, идеях.

Мы сейчас с режиссером Леной Хазановой ищем возможности сделать видеоклип с моей музыкой. У меня есть пьеса, называется Бурлеска. Она была на телевидении, везде, и еще пианисты другие ее играют часто, она стала достаточно известной. Пьеска такая смешная и немножко демоническая. Мы с Леной решили попробовать сделать настоящий-настоящий видеоклип, с актерами настоящими, с шоу. Надеемся это осуществить даже в течение лета. Я хочу, чтобы в сентябре уже было готово.

А как вы начали писать музыку?

Еще в детстве, когда мне было лет шесть-семь-восемь, я очень увлекался композицией. Мой дедушка Давид Ашкенази за мной записывал. У меня даже есть записи, сделанные его рукой. Потом был долгий путь, и только недавно я понял, что надо что-то менять, почувствовал, что уперся головой в стенку, мне показалось, что рояль...

Тесен стал?

Нет, рояль-то нет. Я понял, что когда в тебе есть какой-то творческий потенциал, то недостаточно ждать вдохновения — надо садиться и делать. И я начал себя организовывать, строить свой день так, чтобы у меня было обязательно несколько часов композиции.

Это работает?

Да, вот сидишь два часа, пытаешься, ничего не выходит. И минут через 30–40 обычно случаются чудеса, начинается процесс, когда ты пишешь, тебе интересно, очень здорово. Самое главное, эту лень преодолеть... Расскажите про ваши собственные композиции. Что-то уже записано, исполняется? Многое записано, и многое исполняется. Всего не перечислить. Издательство «Музыка» выпустило в нотах мои четыре пьесы для фортепиано, крупный английский лейбл Piano Classics недавно выпустил мой диск с русской музыкой, а диск с Шопеном стал бестселлером во Франции и в странах Бенилюкса. В прошлом году исполнили мой септет с солистами «Виртуозов Москвы», а весной опять с ними представили в Доме музыки Фантазию памяти Давида Ашкенази. Там я использовал музыкальную цитату дедушки из фильма Баламут — то, что он написал. У меня есть мечта наконец-то освоить серьезную оркестровку и сделать что-то симфоническое, крупное.

А что вы помните про деда?

Очень много. Мне повезло: я же с ним очень много был. Его не стало в 1997-м. Мне был тогда 21 год. А в детстве я вообще у него жил много, в поездки с ним ездил. Он записывал мои произведения, не пропускал моих концертов, я же в Москве много играл лет до 20. Это не просто любовь, уважение — я его считаю главным человеком в моей жизни.

Чему он вас научил?

Вот если брать просто его «поцелованность» как пианиста вообще (он ведь в жанре работал эстрадном, не классическом), прикосновение к инструменту — это было для него что-то особенное. Святость прикосновения, которая у него была, запоминается. Этим вещам научить невозможно, это можно только вблизи, будучи ребенком, наблюдать. И можно перенять, а можно не перенять. И человек был большой, добрый. Он до последнего сохранял чувство юмора, у него было жизнелюбие такое настоящее.

А как Владимир Свердлов-пианист отличается от Владимира Свердлова-композитора?

Я когда свои произведения играю, мне их сложнее исполнять. Потому что, когда я должен играть Третий концерт Бетховена, я знаю, что ни одной ноты не выкинешь и ничего не добавишь, это уже какая-то скрижаль.

А когда свое играешь, тебя начинают морочить мысли: может, здесь поменять или что-то добавить? Потому что твое же. А надо себя заставлять к написанному своему произведению относиться так же, как к Бетховену: написал — и до свидания, ты сейчас исполнитель, все. Это очень сложно со своими произведениями делать, поэтому иногда так трудно.