Владимир Сальников, рассказчик, социолог и библиотечный клоун

Чтение просто восхитительное. Сальников-бытописатель выстраивает весьма убедительный социопсихологический анализ эпохи. Теперь мы знаем, как все было на самом деле. Сальников-наблюдатель беспристрастно описывает структуру официального художественного мира 1960–1970-х годов. И разрушает традиционные мифы: соцреализм уже с начала 1970-х стал пустой фразой, победили «соцмодернисты» и «формалисты» — и установили свою диктатуру. При этом мы получаем определения очень точные. Например: «Так как в [сталинской] борьбе против формалистов пострадало множество художников, „форму“ заменили эвфемизмом — „пластикой“».

Наверное, каким-то будущим исследователям понадобятся его описания подковерной борьбы за место у кормушки в так называемом официальном искусстве. И здесь Сальников-социолог дает корректную формулировку: «Эстетика охраняла доходы, доходы охраняли эстетику». Но история сложилась так, что и стойкие формалисты, и непримиримые соцмодернисты канули в Лету в момент исчезновения роскошного госзаказа в 1991 году. Для нас здесь важна инсайдерская информация Владимира Сальникова, который зарабатывал деньги как художник-график: «У книжника было мало начальников». Мы понимаем, сколь уютной была ниша, которую занимали концептуалисты, оформлявшие детские книжки. И заодно становится ясно, почему и Илья Кабаков, и Эрик Булатов, и другие нонконформисты демонстративно поклонялись Владимиру Фаворскому, — за несогласие с его художественными принципами «могли и лицо набить». Тут же Сальников, ироничный наблюдатель, дает точный психологический портрет: «Они что-то такое скромное потихоньку помазывали. <...> Даже сама их моторика, какое-то мужицкое переминание с ноги на ногу, грязные бороды и свитера».

Сальников неизменно занимал твердую критическую, даже гиперкритическую, позицию по отношению к художественному миру: «Окостеневшие модернисты 1960-х и ретроспективисты представляли жалкое зрелище. В неофициальном дела обстояли повеселее, хотя большая часть его была сплошной любительщиной, графоманством и халтурой». А «протоколы КД-М-ских мудрецов (группа «Коллективные действия» и Андрей Монастырский. — TANR) очень похожи на кавээнские остроты». При этом Сальников сохраняет редкую способность к критической позиции по отношению к самому себе, критикующему концептуализм: «Я лучше кого бы то ни было понимаю всю эту пустотность, китайщину, отсутствие присутствия…» Примечательно, что «своим» он почувствовал себя совсем в другую эпоху: текст «Произведение искусства и автор в 1990-е годы» — пока единственное достоверное и складное описание того буйного периода.

Но самое интересное — даже не тонкие и язвительные бытовые подробности, а история становления советского интеллектуала. Всё из книжек. В ранней молодости начитался журнала «Америка» — и стал абстракционистом. Потом проглотил соответствующую литературу — и с немыслимой само­иронией говорит, что выступает «с точки зрения психоанализа (и Четырех Благородных Истин Будды Гаутамы)». От этого микса происходит и все интеллектуальное шутовство Сальникова (троллинг, по определению арт-критика Людмилы Луниной). С философом Валерием Подорогой он по-свойски говорит на языке постструктурализма, в теоретической полемике в основанном Дмитрием Гутовым Институте Михаила Лифшица свободно манипулирует марксистско-ленинской терминологией, а интервьюеру из газеты «Завтра» излагает свои идеи на языке евразийства. Жаль, что составители книги не включили в нее все эти блестящие провокации умника и книгочея с детства.

Но настоящий Сальников все же живописец, его зритель — «либертин, развратник и наркоман от искусства, ждет появления новых „веществ“».