Марк Куинн: «Я устал от людей, которые приходят в музей посмотреть на современное искусство»

Ваша выставка «Прибрежная зона» проходит в Музее океанографии Монако, на площадке, далекой от современного искусства. Что вас туда привело?

Мне нравится этот музей, здесь отчетливо прослеживается связь природы и культуры. На нижнем уровне находится аквариум, и постепенно, этаж за этажом, вы поднимаетесь со дна океана. Движение идет от природы к культуре, к ее классификации. Мне кажется, что по такому же принципу функционирует и искусство. Отправной точкой для художника становится реальный мир, который он затем превращает в картину, скульптуру или инсталляцию.

Экспозиция открывается скульптурой раковины «Происхождение мира». Почему вы решили зайти именно с нее?

Для меня раковина — это высшее произведение искусства. Вы только задумайтесь над тем, что бесхребетное, безмозглое существо способно создать такую удивительную структуру, занимаясь всего-навсего строительством своего убежища. Вряд ли это маленькое животное понимало, что оно творит нечто прекрасное. Поэтому задаешься вопросом: на самом ли деле красота и искусство — предметы эволюции? Заглядывая внутрь раковины, мы видим дугообразные линии, как годовые кольца на распиленном стволе дерева. По ним можно посчитать ее возраст, увидеть, как она развивалась. Для меня это важно, потому что все мы родом из моря, и Музей океанографии показывает этот переход из воды на землю. Прототипом моей скульптуры стала самая обыкновенная ракушка. Я отсканировал ее 3D-сканером, увеличил размеры, подобрал другой материал и несколько изменил внутренности — у моей модели внутри зеркальная поверхность, которая как бы отражает мир.

Многие работы вы создавали специально для этой выставки вместе с коллективом музея. Что это за работы и какова их дальнейшая судьба? Они останутся в Монако или, быть может, войдут в коллекцию принца?

Нет, ни одна из этих работ не останется в коллекции Музея океанографии — не планирую я и преподносить подарков принцу. Из серии, созданной специально для «Прибрежной зоны», самая характерная скульптура — это «Женщины амазонского племени охотятся на обезьян, чтобы потом кормить сирот-младенцев грудью». Она создана из глыбы льда — ее привез из экспедиции с Северного полюса принц Альбер II. Название отсылает к документальному фильму, который я случайно увидел по телевизору. В нем шла речь о племенах, которые убивали и ели обезьян и после этого брали под опеку их детенышей. Я считаю, что моя скульптура — про фундаментальный человеческий парадокс: мы в одно и то же время создаем и разрушаем. Это касается и глыбы льда. Специальный холодильник поддерживает нужную температуру, чтобы сохранять лед, но одновременно, если смотреть более глобально, эта же машина наносит вред климату и постепенно разрушает льды Северного полюса. Серия моих картин с цветами тоже отсылает к этому человеческому парадоксу. Цветы я покупаю на рынке в Лондоне, и я скупаю все, что у них есть. Но очевидно же, что все они оказываются под одной крышей не случайно: в наших желаниях познать красоту и природу мы заходим так далеко, что в итоге разрушаем их, и к моей работе это тоже относится.

Музей океанографии Монако — это семейный музей, сюда приходят с детьми. Не слишком ли простая это аудитория для современного художника?

Все как раз наоборот, для меня это идеальная публика. Я устал от людей, которые приходят в музей посмотреть на искусство, устал им что-то постоянно объяснять. Мне интереснее разговаривать с неподготовленной публикой, с теми, кто никогда не видел современного искусства. И мне кажется, что мои работы, даже со всеми идеями, которые за ними стоят, все же остаются доступными для понимания.

Дэмиен Херст был первым современным художником, сделавшим выставку в Музее океанографии в 2010 году. Вы одного поколения, оба вышли из группы «Молодые британские художники». Простой зритель по большому счету не увидит разницы между вами: у одного акула в холодильнике, у другого — собственная голова. Но почему один — самый влиятельный, самый богатый и так далее, а второй пока нет? Есть ли формула успеха в современном искусстве?

Мне кажется, что мы с Херстом довольно разные художники. Нас сближает только то, что в работах мы сохраняем сильную связь с реальным миром и переносим настоящий мир в мир искусства, а не делаем искусство ради искусства. Почему один, а не другой? Не имею ни малейшего понятия. Для меня искусство — это своего рода машина времени, пусковая кнопка в будущее. Возьмем, например, Лувр, зал египетской скульптуры. Неизвестно, кто ее авторы, какими они были людьми, но мы понимаем, какой огромный временной промежуток нас разделяет. И сегодня, глядя на эти монументы, на эмоциональном уровне мы общаемся с кем-то, кто умер 6 тыс. лет назад. Древняя скульптура становится современным объектом. Безусловно, художник должен уметь использовать все возможности современного мира, его преимущества, стратегии, коммуникации, но в то же время важно преодолеть этот уровень и мыслить во вневременных масштабах.

В качестве моделей для своих скульптур вы выбираете звезд шоу-бизнеса, манекенщиц, инвалидов, транссексуалов — одним словом, персонажей таблоидов. Журналисты охотятся за ними, чтобы увеличить тиражи своих изданий, а какие цели преследует художник?

Я пытаюсь найти что-то уникальное в современной жизни. Например, сейчас впервые в истории люди могут изменить свой пол. А звезды вообще правят миром: что они сказали, во что одеты, где отобедали — люди копируют это, и создается некая современная модель реальности. Я стараюсь отобразить мир, который вижу вокруг, в котором живу.

Давайте перенесемся на машине времени, о которой вы говорили, лет на 100 вперед. Что люди будут думать о ваших скульптурах? Каким они увидят сегодняшний день?

Это невозможно себе представить. Когда я выбираю моделей, я не задумываюсь над тем, как люди отреагируют на них в будущем. Возможно, они будут смотреть на транссексуальные темы как на совершенно примитивные и невинные. Быть может, через 100 лет все станут такими же.

Почему из всех моделей вы выбрали Кейт Мосс? Как вам удалось усадить ее в такую сложную позу?

Топ-модели сегодня — это как боги и богини в Античности. Общество создает себе кумиров. И мы с моей командой решили, что самая красивая девочка в мире — это Кейт Мосс. Люди же никогда не встречали ее, не знают ее лично, но у них есть картинка, созданная медиа, это не настоящий человек, это абстракция. Кейт позировала лично, но, естественно, не в этой позе. Мы нашли другую девушку, но только для того, чтобы я снял позу и после смоделировал в нее тело Кейт. Это ее скульптура, а не просто чужое тело с головой Кейт.

Почему каждые пять лет вы делаете новую версию своей самой известной скульптуры — Self (1991)? И почему вы решили использовать свою кровь?

Речь идет о переходе реальной жизни в искусство. Все скульптуры разные. Каждый раз я создаю новую модель своей головы, новое лицо, беру новую кровь. Если вы присмотритесь, то увидите, что это пять разных автопортретов.

Но где тогда проходит граница между реальным миром и искусством?

К счастью, эта граница очень пористая и ее с легкостью можно преодолевать в обоих направлениях.

Мы в России уже долгое время спорим, что делать с Лениным на Красной площади. Так, может быть, его просто нужно признать современным искусством?

Является ли Ленин объектом современного искусства или просто приметой прошлого? Хороший вопрос! Думаю, и тем и другим. Строя Мавзолей, люди не осознавали, что создают современное искусство. Но все же это больше напоминает шоу. В октябре у меня будет первая выставка в Москве, у Ольги Свибловой. Может быть, зайду и на Ленина посмотреть.

Океанографический музей, Монако
Марк Куинн
До 15 октября