Сергей Герасимов: «Покупатели искусства как будто впали в анабиоз»

Почему галерея сперва открылась в Париже, а затем уже появилось представительство в Москве?

Идейным вдохновителем создания галереи, наверное, был я, но не смог бы создать галерею один, потому что я художник. Меня поддержал Виктор Михайлович Шкулев, который занимается медийным бизнесом (российский издатель и медиаменеджер, президент компании Hearst Shkulev Publishing. — TANR). Началось с того, что вместе с нашими друзьями, у которых офис по продаже элитной недвижимости в Париже, мы решили сделать там еще и галерею: оформили офис нашими картинами, зарегистрировали все официально, получив, таким образом, юридический адрес в Европе. Это позволило нам заниматься выставочной деятельностью вне России и участвовать в международных ярмарках. За два года мы успели принять участие в ярмарке Art Stage в Сингапуре, в парижской Art Paris и других. Делали и небольшие выставки, что-то продавали, работали с клиентами. В какой-то момент возникла идея сделать галерею в Москве. Тогда, когда большинство галерей закрываются, мы решили, наоборот, открыться. У нас не было задачи сделать публичное пространство, хотелось индивидуального подхода: создавать интересные проекты, открывать новые имена, показывать старое искусство и работать с людьми, которым это действительно интересно, то есть фильтровать публику. У нас нет задачи…

…создать поток?

Да. Поэтому мы с удовольствием согласились на подвальное помещение, тем более что оно охраняется отдельно, а значит, здесь можно проводить выставки и старого искусства, что мы и делаем.

То есть вы не ограничиваетесь какими-то определенными временными рамками, работаете и с современными художниками, и с антиквариатом?

Концепция очень простая. Мы не делим искусство на современное, старое, еще какое-то. У нас есть одно понятие: это должно быть именно искусство, то есть произведения талантливые и профессиональные.

Отличается ли подход к ведению галерейного бизнеса в Париже и здесь, в Москве?

Конечно. Публика другая. Во-первых, на Западе существуют традиционные ценности, а у нас они постоянно менялись, и утрачено очень много. Во-вторых, отношение к искусству. Западная публика совершенно, скажем так, толерантна к разному искусству, будь оно современным, то есть contemporary art, или традиционным — рисование деревьев и собачек, например. Они не враждуют и не конфликтуют, в отличие от художественного сообщества в нашей стране. В-третьих, немаловажна, конечно, культура восприятия. Здесь, как правило, подход «свое лучше, чем у других», а там с уважением, с улыбкой относятся к твоему творчеству, даже если они его не очень понимают. В этом огромная разница.

А с точки зрения продаж?

Там лучше. В Париже мы больше продавали, прежде всего на выставках, на ярмарках. У нас же, к сожалению, класс людей, которые покупали это искусство, как будто погрузился в анабиоз сейчас. Наверное, из-за политической ситуации. Это не значит, что у людей нет средств, — это значит, что у нас в стране сегодня нет к этому интереса. Во-первых, нет запроса на что-то талантливое и хорошее. А во-вторых, мы постоянно бежим за всем западным.

Тем не менее у вас здесь все же есть цель продавать?

Безусловно. Мы пытаемся найти разные формы сотрудничества с той же самой публикой. Одна из них — открытие имен, их популяризация. В рамках каждой выставки мы проводим несколько встреч с художником, который объясняет, почему он так делает, как он это делает и для чего. Другая форма общения с публикой — когда мы совмещаем абсолютно разные направления, чередуем персональные выставки современных художников и экспозиции старого искусства. Следующая выставка у нас будет, например, про авангард и круг Малевича. Мы ее условно назвали «Собрание вершин». В одном пространстве будут находиться, казалось бы, несовместимые стили и времена: икона XVII–XVIII веков, авангард 1920-х, нонконформизм 1960-х годов, — и у всех есть много точек соприкосновения. Это безумно увлекательно!

А какой у вас диапазон цен?

На открытии мы показывали, например, Василия Кандинского; это очень дорогой художник, он стоил миллион. И в то же время у нас есть Сергей Брюханов — маленькие штучки по 10 см, они стоят от $100.

Расскажите о вашем опыте участия в зарубежных ярмарках. Собираетесь ли вы на них в будущем? И почему вас, например, не было на российской ярмарке Cosmoscow?

В российской мы не участвовали только потому, что не поняли, как организована Cosmoscow. По опыту европейских ярмарок мы знаем, что заявку нужно подавать за полгода. Мы так и сделали, но нам сказали, что еще ничего не ясно. Потом, уже буквально перед ярмаркой, нам прислали анкету и сказали, что рассмотрят, но, как правило, больше внимания обращают на тех, кого уже знают, то есть никакого интереса к нам проявлено не было. До последнего ничего не было известно, только за месяц организаторы определились с местом. Мы решили, что раз мы там особо никому не нужны, то и усилий прикладывать не будем. Попробуем, может, в следующий раз, если получится.

А как с западными ярмарками? Насколько это вообще интересно с точки зрения связей и денег, окупается ли?

Бывает, что окупается, но далеко не всегда. То есть мы продавали и в Париже, и в Сингапуре, но сейчас время кризисное. Не то чтобы нам не везло, не только мы — большинство галерей в лучшем случае только возвращают свои затраты. Но ярмарки устраиваются именно для того, чтобы увидели, что ты выставляешь, как работаешь. Это опыт колоссальный.

Если сравнить ваше впечатление от ярмарок в Париже и Сингапуре, то в чем различия?

В Сингапуре, например, очень доброжелательная публика, но со своим традиционным взглядом на искусство. Там на международные ярмарки приходит очень много групп из институтов и школ. Есть день, когда приходят целые классы детей с педагогами — так они узнают современное искусство. В Европе такого я, кстати, не видел — там либо ВИП-публика, либо просто любопытствующие. Ну и еще политический контекст, потому что Сингапур ориентирован на мировой рынок, а Париж — это все-таки больше европейские ценности. Например, в предпоследний год нас не пустили на ярмарку в Париже, как не пустили ни одну другую русскую галерею, потому что, видно, какое-то политическое табу существовало на русские галереи. То есть русские художники участвуют, но не русские галереи. В этом году такая же картина, а жаль.

В чем вы видите целесо­образность открытия собственного пространства?

Здесь всегда можно видоизменить пространство, провести выставку в любой момент, не подстраиваясь под график ярмарки или другой площадки.

Но это же затратно — содержать помещение…

Делать выездные выставки не менее затратно, кстати. Как и участвовать в зарубежных ярмарках. Например, участие в той же Art Paris, небольшой стенд, где-то около 20 кв. м, обойдется в €20–30 тыс. — просто участие, без переездов и транспортировок.

То есть, на ваш взгляд, сейчас оправданно именно такое помещение, постоянное?

Дело не совсем в материальной выгоде. Здесь есть еще немного утопическая идея — не желание понравиться, но желание возродить внимание к искусству.

Однако галерея у вас функционирует в закрытом режиме...

Нет, не в закрытом режиме, она открыта, кроме воскресенья и понедельника. Галерея в Москве открылась всего три месяца назад. Мы пока для себя не решили, насколько нам нужно выходить на массовую публику, ведь коллекционерам нужен индивидуальный подход, личное приглашение и тишина. Поэтому до сих пор неясно, какой режим наиболее правилен для нашей работы. Мы учимся и, конечно, найдем свой путь и свою аудиторию.