18+
Материалы нашего сайта не предназначены для лиц моложе 18 лет.
Пожалуйста, подтвердите свое совершеннолетие.
Пожалуйста, подтвердите свое совершеннолетие.
Ноябрьский номер журнала «Знание — сила» в этом году посвящен музеям, связанным с советским опытом.
Ольга Гертман
Редактор отдела философии и культурологии журнала «Знание — сила»
В статье о музее «Т-34» рассказывается о стенде «Душа танка», где представлено 12 конструкторских групп, создававших эту легенду танкостроения. Вам не кажется, что этот и ряд других музеев существуют в какой-то другой стране?
В нашей, родимой — а где же еще? Отчего бы в одной и той же стране не существовать разным, в том числе противоречащим друг другу, конфликтующим друг с другом, стратегиям памятования и разным пониманиям того, что в прошлом достойно памяти? Наша же задача — рассматривать разные позиции и понимать, каким потребностям — и чьим — отвечает существование каждой из них.
В статье «Ленин и Линкольн — образы современной смерти» культуролог Борис Гройс иронично заметил, что «с самого начала Мавзолей Ленина является нам в виде комбинации пирамиды и Британского музея». Есть ли у нас сейчас места, к которым мы, современные люди, относимся так, как советский человек относился к мавзолею?
Если я правильно понимаю вопрос, то, вероятно, некоторое соответствие этому — которое, правда, у меня не вызывает никакой иронии — можно было бы усмотреть в почитании мест, связанных с гибелью важных для нас людей (скажем, мост, на котором убили Бориса Немцова) или с памятью о массовых репрессиях (например, Соловецкий камень на Лубянской площади).
Как внимание к советскому опыту связано с ностальгией?
Думаю, они растут из одного корня — из утраты. Из чего, разумеется, никак не следует, что они друг другу тождественны: можно стараться понять советский опыт, например ради его эффективного преодоления, и не испытывать ни малейшей тоски по нему, а, напротив, от него отталкиваться. Но, как бы вы не относились к советскому историческому состоянию, бесспорно одно: оно обрело статус (безвозвратно) утраченного. К числу характерных реакций на утраченное — и у отдельных людей, и у человеческих обществ — принадлежит: во-первых, тоска по нему (с практически неминуемо сопутствующей идеализацией), а во-вторых, у людей с большей критичностью — стремление его проанализировать и понять. Чего и нам всем желаю.
Советский опыт, по словам Бориса Гройса, разбирающего смыслы, порождаемые Мавзолеем Ленина, приобретает все более монструозный характер: «Мумия Ленина почитаема и бережно хранится в пирамиде под названием „Мавзолей“. Одновременно музей „Мавзолей“ экспонирует тело Ленина. Речь, безусловно, идет об одной из наиболее удачных экспозиций современной музейной истории в целом… Удивляешься, почему именно этот человек, а не какой-нибудь другой, занял столь выдающееся место».
В статье «Ленин и Линкольн — образы современной смерти» Борис Гройс сравнивает мумию Ленина с говорящей статуей Авраама Линкольна из Диснейленда, которая похожа на зомби, существо, пребывающее на границе жизни и смерти, — возможно, это состояние многих музеев сегодня.
Редкий житель мегаполиса может позволить себе не посещать музей. Уже в школе тебя берут за руку и ведут вместе с пока «такими же, как ты», в Пушкинский смотреть на привозные подлинники Караваджо, а теперь в «Гараж» трогать паука и клетки Луиз Буржуа.
В ноябрьском номере журнала «Знание — сила» рассказывают историю современного музея как институции, превратившейся из места для собирания редкостей в публичное пространство.
Самым важным при чтении текстов, вошедших в журнал, становится осознание происходящего вокруг нас, переоценка смыслов, которые нам предлагает «история» в ее медийном изводе. «На наших глазах, — пишет искусствовед Михаил Тимофеев, — происходит неусвоение новым поколением смыслов советских памятных мест, исключенных из актуальной повседневной жизни».
На этих же страницах читатель найдет рассказ про музей ленд-лиза — комнату, затерянную и забытую в одной из школ Москвы. А если посмотрит сайт этого школьного музея, то увидит затираемые причины побед в войне 1941–1945 годов: «По ленд-лизу бензин позволял лететь самолету быстрее, чем местный, советские танки использовали американскую сталь, „Катюша“ не только ездила на американском шасси, но и летала на американском же порохе, в битве под Москвой половина советских танков были „понаехавшие“…»
Разговор про оружие продолжает последняя беседа советской поэтессы Ларисы Васильевой со своим отцом, создателем танка Т-34: «Я читала отцу стихи, свои и чужие, рассказывала анекдоты… Неожиданно у меня вырвалось: „Напишу о тебе книгу“. — „Какую книгу? — удивился он. — Ты и танки?“ — „Я поговорю с твоими соратниками“. — „Они ничего не расскажут. Хоть сейчас и другие времена, но это «сталинские соколы», которые всю жизнь провели в секретности. Занимайся лучше стихами“».
Итак, именно советское прошлое становится в этом номере журнала фоном для каждого большого материала, начинаешь осознавать невозможность прикосновения к уходящему состоянию «советского человека».
Публицист Александр Архангельский, занимающийся в том числе архивацией современности, в своей статье о том, кто привел его в науку и какие встречи меняют мир, рассказывает, как он ходил домой к Сергею Аверинцеву и как великий ученый давал ему интервью на протяжении восьми месяцев.
Тематические номера можно читать как гадальные книги и попасть, например, на текст о музее каллиграфии. Оказывается именно там висит первая рукописная Конституция Российской Федерации, появившаяся осенью 2014 года. В той же стране существует почти заброшенный музей предпринимательства, основанный Львом Краснопевцевым, в котором историк и диссидент рассказывает о золотом веке меценатства, пролетевшем за короткий промежуток времени между отменой крепостного права и Октябрьской революцией («развитой капитализм в России не наступил — не успел»). Между всего прочего он уточняет, что именно на деньги купцов построили ансамбль Красной площади и всю тогдашнюю столичную канализацию.
