Марчелло Симонетта: «Нас объединяет общее трагикомическое чувство истории»

Ваши книги полюбили и хорошо читают в России. Стало ли для вас сюрпризом, что нам так интересен Ренессанс?

Не сказал бы, что это сюрприз: я всегда любил русскую литературу, а за пределами Италии мои самые близкие друзья часто были русского происхождения. Нас объединяет общее трагикомическое чувство истории. Ренессанс — идеальный театр для этой двусмысленности, этого чередования гуманистического величия и человеческой нищеты, так что мне кажется совершенно естественным, что в России так любят Ренессанс.

Одна из причин, по которой ваши книги запоминаются, — огромная работа в архивах и умение находить неизвестные документы. К какой научной и литературной школе в этом вопросе вы себя причисляете?

Мое любопытство врожденное и личное, и я развивал его годами, переходя от занятий статистикой к философии и литературе. Лишь в какой-то момент я начал практиковать историю как дисциплину, но, думаю, именно благодаря моей научной точности, концептуальной глубине и вниманию к красоте текста мое историческое ремесло обогатилось. Общим знаменателем всех этих занятий всегда было маниакальное внимание к первоисточникам. Архивы для меня — хлеб насущный. Вернее, моя ежедневная мельница. А уж хлеб, который из нее выходит, может быть «пресным» (без соли), как в Тоскане, продолговатым, как багет во Франции, или более темным и твердым, как на Севере...

Вас сформировал диалог англосаксонской и европейской научных школ: прагматичная ясность одной и филологическая строгость другой. Это осознанный синтез или так получилось само собой?

Англосаксонская школа внимательна к популярной ясности и увлекательности, и это мне помогло. Филологическая же строгость типична для «европейской» школы, причем между национальными школами существуют сильные различия, и я — представитель итальянской. В этом смысле мой учитель — Джамбаттиста Вико, автор «Новой науки» (1740), который говорил, что философия без филологии пуста, а филология без философии слепа. Я всегда стараюсь смотреть на вещи с разных сторон, а затем переносить этот «двойной взгляд» в мой текст. Чередовать стремительный ритм детективного романа с разоблачительным ритмом журналистского досье — техника, которую я оттачивал, и думаю, что читатели ценят это разнообразие, ведь академическое эссе рискует быть тяжелым и чересчур педантичным и, главное, не передает человеческую сложность истории.

Есть ли открытия, которыми вы особенно гордитесь?

Открытие, которое сделало меня «знаменитым», — это шифрованное письмо Федерико да Монтефельтро, герцога Урбинского. Я им, безусловно, горжусь, но спустя четверть века вижу в нем почти неизбежное искажение: если начать смотреть на историю с точки зрения тех, кто ее делает, но не только власть имущих, но и их «секретарей» (тех, кто хранит их «секреты»), то нельзя не наткнуться на какую-нибудь неразрешенную загадку или долго скрываемую истину. Из-за этого я почти каждый день открываю что-то, чего не знал. И эти маленькие открытия в конце концов дают кумулятивный эффект.

Есть ли какие-то новые находки, которые вы еще не опубликовали?

Я только что закончил книгу «Сто дней Макиавелли», которая рассказывает о финальной части его жизни как о своего рода политическом Ватерлоо, приведшем к разграблению Рима в 1527 году и его смерти. Эта книга полна множества маленьких архивных открытий, радикально меняющих восприятие того травматического момента, который можно считать началом конца Ренессанса.

Не могли бы вы перечислить несколько своих уникальных научных навыков, помимо самых очевидных, таких как, например, умение разбирать почерк XVI века и ренессансную латынь?

Криптография — страсть, которую я унаследовал от моего предка Чикко Симонетты, канцлера герцогов Сфорца в Милане XV века. За последние три десятилетия я усовершенствовал это умение и собрал десятки самых разных шифров. Я мог бы написать об этом целую книгу, если бы захотел, но не думаю, что это увлекательно для читателей. Криптография для меня не цель, а средство выяснить то, что происходило за кулисами. Но, чтобы действительно понять Ренессанс, нужно смотреть за пределы текстов и позволить вести себя архитектуре и живописи. В этой части, должен сказать, издательство «Слово», выпустившее все мои книги на русском, проделало превосходную работу, потому что на каждой странице есть изображения. Все эти иллюстрации были в моей голове, а такая верстка помогает оценить разные уровни повествования.

В работе о Франческо Гвиччардини вы исследуете, как историк становится персонажем собственной истории, превращая «объективную» хронику в «завуалированную автобиографию». Литературоведческий взгляд на эти источники помогает вам лучше понять историческую правду?

Думаю, да. Гвиччардини — выдающийся историк именно потому, что он был и действующим лицом истории, которую рассказывает. Поэтому он не может быть объективным, но — в стиле Гая Юлия Цезаря и Пия II — рассказывает о себе в третьем лице. Разумеется, субъективные элементы не подавлены, а лишь скрыты, и задача историка — отыскать их. Но самый невероятный текст Гвиччардини — его Accusatoria, воображаемая обвинительная речь, написанная от лица его злейшего идеологического врага. Это, на мой взгляд, уникальное литературное упражнение. Даже Достоевский или Кафка не дошли до такого уровня крайней, саморазрушительной ясности, и взгляд, натренированный на чтение стилистических деталей, помогает понять большую историческую динамику.

Вы говорите, что ритм повествования определяется не вами, а персонажами. Как это работает? И не лукавите ли вы, ведь любой отбор документов уже есть авторский выбор?

На мой взгляд, настоящий историк еще и хороший рассказчик. Я стараюсь как можно лучше реконструировать последовательность фактов, никогда не рассуждая, исходя из знаний о случившемся, ведь рассуждения задним числом — первородный грех историка. Мы знаем, чем все кончилось, но герои событий этого не знали. Легко судить об ошибках великих людей, но нужно стараться видеть вещи с их точки зрения, а не только со своей. Разумеется, быть объективным невозможно (Ницше говорил, что объективность — это вечное отсутствие субъекта), и я не отрицаю, что принимаю осознанные решения, когда пишу: творчество есть не что иное, как бесконечная цепь индивидуальных микрорешений. Но тешу себя иллюзией, что я всегда руководствуюсь источниками, а не своими предрассудками (которые у меня есть, как у каждого), прежде чем прийти к суждениям. Так что ритм повествования определяю не я. Я позволяю персонажам увлечь себя и слушаю их.

Могут ли русско-итальянские ренессансные связи вдохновить вас на книгу или хотя бы статью? Например, история замужества Софии Палеолог все еще ждет качественного исследователя.

Не исключаю, что займусь неитальянской историей (отчасти я уже это делал, написав о Екатерине Медичи и о семье Бонапарт), но есть важное ограничение — мое знание языков, на которых говорили в ту эпоху. Я не доверяю сборникам документов, подготовленным другими историками. Чтобы хорошо делать свою работу, я должен читать документы из первых рук. Тем не менее есть «русские» истории, которые происходили вне России, и поэтому, как говорят итальянцы, chi vivrà vedrà, поживем — увидим.

Какие выставки вы курировали?

Я курировал выставку о библиотеке Федерико да Монтефельтро в Библиотеке и музее Моргана в Нью-Йорке в 2007 году. Я сделал ее до выхода моей книги, это был формирующий опыт. Затем участвовал в нескольких других выставках (например, о Люсьене Бонапарте в Аяччо и о Франциске I в Шантийи) и всегда многому учился на этом опыте. Еще одну выставку я буду курировать в 2027 году, к 500-летию разграбления Рима.

Ваша деятельность «на полях» увлекательна: вы консультировали проект Ducati, превративший мотоциклы и гонщиков в рыцарей эпохи Возрождения. Как это было?

Тот проект, возникший почти случайно, был очень забавным, потому что я смог поработать с таким креативщиком, как Альдо Друди, лучший дизайнер всех мотоциклов, комбинезонов и шлемов Moto GP последних десятилетий. Я внес свой вклад, познакомив его с богатствами Музея Стибберта и играя с образами и предметами в рыцарском ключе...

Похожую, но другую работу я делал как консультант видеоигры Assassin’s Creed Brotherhood; это одна из самых крутых вещей, которыми я занимался в жизни. Мне нравится видеть, как история превращается в видеоигру. Разумеется, когда занимаешься такого рода работой, педантом быть не получается, потому что финальные решения остаются за креативщиками. Зато теперь даже самый нелюбопытный игрок узнает что-нибудь новое от Эцио Аудиторе да Фиренце. Неважно, что он вымышленный персонаж, ведь его наставниками были Леонардо да Винчи и Никколо Макиавелли — неплохо, да?.