Джеймс Эбботт Макнейл Уистлер: кого и почему готова ужалить бабочка

Современники в отзывах об этом художнике не часто бывали к нему благосклонны. «Уистлер любит окутывать себя тайной, как плащом, а затем выходить в нем и фотографироваться», — так, например, характеризовал своего переменчивого друга Эдгар Дега. Французский импрессионист, вероятно, лучше других объяснил бы, почему Джеймс Эбботт Макнейл Уистлер (1834–1903) в анналах трансатлантической истории искусства предстает фигурой более чем странной.

Дэниел Сазерленд, автор новой книги «Наследие Уистлера», согласен с тем, что его герой, выбравший в качестве личной эмблемы бабочку с жалом, воспринимается многими как сгусток парадоксов: американец, который предпочел жить в Европе; самопровозглашенный южанин, родившийся в северо-восточном штате Массачусетс; капризный шоумен, работавший до изнеможения; крикливый провокатор, веривший в чистоту художественного замысла.

В 1850-х годах Уистлер учился в военной академии в Уэст-Пойнте, как ранее его отец. Художник впоследствии утверждал, что его отчислили из-за незнания химии («Если бы кремний действительно был газом, я бы стал генералом»). Сазерленд, впрочем, напоминает нам, что были и другие причины, по которым Уистлер покинул военную академию. В дальнейшем он сделал главным делом своей жизни искусство, создавая зыбкие поверхности, изображение на которых, кажется, дрожит и тает. Так было в любом жанре, за который он брался — от портретов до пейзажей с мерцающими видами Темзы в сумерках (Уистлер называл их «ноктюрнами»).

Дэниел Сазерленд, профессор истории в Университете Арканзаса и автор вышедшей в 2014 году биографической книги «Уистлер: жизнь ради искусства», приложил немало усилий для того, чтобы спасти «настоящего Уистлера» от распространяемой лжи (хотя нельзя не отметить, что источником недостоверных сведений о себе нередко становился сам художник). «Наследие Уистлера» продолжает этот проект. Сазерленд беспощадно критикует здесь тех, кто неправильно понимал художника, — главным образом двух ранних его биографов, Джозефа и Элизабет Пеннелл, утверждавших, что у них имелись «полномочия», хотя это явно было не так. Например, невестка Уистлера Розалинда Бирни Филип запретила им цитировать письма художника. Список неточностей, допущенных Пеннеллами, оказался длинным — от фактических ошибок до искаженных выдержек из интервью.

Не упускает Сазерленд и возможности попенять некоторым другим современникам художника, ранжируя их свидетельства в соответствии с тем, насколько они «ценны». Не стесняясь в выражениях, он защищает Уистлера от обвинений в том, что тот был бодлеровским денди, жаждавшим известности, или, хуже того, «ужасным человеком» (комментарий посетителя, услышанный исследователем в музее). На самом деле, как утверждает автор книги, Уистлер стремился к полемике исключительно ради искусства. Когда Джон Рёскин однажды заметил, что «ноктюрн» «Черное и золотое: падающая ракета» (около 1875) — это «ведро краски», выплеснутое «в лицо публике», Уистлер подал на него в суд. А позднее в книге «Изящное искусство создавать себе врагов» (1890) отметил, ссылаясь на блестящую карьеру Рёскина как искусствоведа, что «жизнь, проведенная среди картин, не превращает в живописца», ибо, если бы это было так, «полицейский в Национальной галерее» мог бы с полным правом тоже именовать себя художником.

В заключительной части книги Сазерленд исследует реакцию на фигуру Уистлера в современной популярной культуре и находит ее сдержанной, хотя временами и забавной. Только представьте себе двухметрового актера Джона Клиза, изображающего миниатюрного Уистлера в «Летающем цирке Монти Пайтона»! И посмотрите на ужасный портрет этого художника, который почтовая служба США поместила на двухцентовой марке 1940 года. Как и его герой, Сазерленд не особенно снисходителен, он критикует всех — от сплетничающих биографов до искусствоведов, ослепленных политкорректностью. Словом, если сегодня и наблюдается возрождение широкого интереса к творчеству Джеймса Уистлера — в этом контексте стоит упомянуть персональную выставку в лондонской галерее Тейт Бритен (до 27 сентября), — то, по мнению Сазерленда, произошло это в основном благодаря таким серьезным современным ученым, как он сам.