Живопись Дмитрия Плавинского, космическая и земная

Московский Музей AZ выпустил уже вторую книгу, посвященную одному из самых значительных художников-нонконформистов — Дмитрию Плавинскому (1937–2012). Обе основаны на произведениях из собрания Наталии Опалевой, создательницы музея. В первое издание, выпущенное в 2023 году, вошли офорты мастера, в новое — живопись.

Аккомпанементом к изображениям здесь служат комментарии вдовы художника, искусствоведа Марии Плавинской. Ее тексты — своеобразный верлибр. О муже она пишет так: «„Молчальник“ в своем роде. / Несмотря на веселый и даже загульный образ жизни. / Так у нас в старину называли монахов-аскетов, приверженцев исихазма. / Подпись — монограмма на обороте. /

Или ее вообще нет. / Почему так — всегда говорил, что фамилия очень длинная. / Да и по фактуре писать трудно».

Плавинская буквально за руку ведет читателя по художественной вселенной своего мужа, указывая на мельчайшие детали его многодельных работ. А они, конечно, требуют вглядывания, внимания к сложным напластованиям, рельефам, разломам (так сам художник вглядывался когда-то в травы и листья, стремясь отразить в рисунке всю филигрань их прожилок).

Чувствуется, что в этой паре оба были на одной волне. Вновь и вновь, будто повторяя мантры, Плавинская пишет о «сакральной геометрии» и «непостижимой тайне Вечности», о «порядке Мироздания» и «музыке Небесных сфер», о «божественном Абсолюте» и «пространстве Времени», и тут слышатся отголоски задушевных бесед между двумя единомышленниками. Правда, сквозь «музыку Небесных сфер» пробивается назойливый мотив «сакралки, духовки и нетленки». «Духовка» на страницах книги так раскочегарена, что это неизбежно.

Плавинский же питал интерес к материям не только высоким, но и к самым земным. Его работы, несмотря на космичность смыслов, очень вещные, визуально осязаемые, и, чтобы передать эту их особенность, отдельные фрагменты демонстрируются в книге крупным планом. В сущности, картины Плавинского — это ассамбляжи: они рождаются из наслоения красок, клея, песка, тканей, бумаги (где-то это нотные записи, где-то — рисовая калька). А в «Отпечатке Памяти» (2010) среди аммонитов и раковин можно разглядеть засохшую ящерку, которая покоится в половинке кокосовой скорлупы. Художник делал и объекты, и инсталляции, и фотоколлажи — этот пласт его искусства, мало знакомый зрителю, лучше всего представлен в альбоме, выпущенном нью-йоркским издательством Rizzoli в 2000 году.

Книга «Дмитрий Плавинский. Живопись» являет несколько агиографический, идеализированный образ художника. Рассказ о духовных поисках Плавинского, о том, как он осваивал старославянский язык, постигал технику офорта и изучал древние культуры, так и хочется разбавить менее возвышенными подробностями из других источников, раскрывающими сложную фактуру его личности. Вот он — косматый, черноволосый — невозмутимо пьет чай, в который сам только что стряхнул пепел сигареты; вот спит вусмерть пьяный под окладом иконы Илии Пророка на лавке у себя в мастерской; вот тащит в Москву найденную на картофельном поле мумию собаки, которая станет героиней его работ (эту историю, к слову, поведала сама Мария Плавинская в предыдущей «Книге офортов»); вот трудится над новым произведением, ползая на четвереньках среди тряпок, цемента и малярных красок.

Когда сквозь духовное и метафизическое проглядывают шероховатости характера и внутренние надрывы художника, тогда он и сам раскрывается как многомерный, осязаемый палимпсест. Хочется думать, что когда-нибудь будет написана обстоятельная монография о Плавинском (ее по сей день нет), автор которой «раскопает» своего героя с пытливостью археолога, вынужденного немало повозиться в земле, прежде чем ему откроются руины исчезнувших цивилизаций.