Вдохновенный педант: Альфред Барр в поисках интернационального стиля

Давая своей книге название «Альфред Барр и интеллектуальные истоки Музея современного искусства», американская исследовательница Сибил Гордон Кантор старалась, похоже, в первую очередь обозначить жанр. Она хотела намекнуть читателю, что здесь не будет детального рассказа обо всех коллизиях, сопутствовавших появлению нью-йоркского Музея современного искусства (МоМА), равно как не будет и дотошно событийного жизнеописания Альфреда Барра (1902–1981), директора-основателя этой институции. А будет повествование в рамках особого формата, именуемого интеллектуальной биографией.

Чтобы не вдаваться в специ­фику жанра, приведем лишь один пример: французский художник Анри Матисс упоминается в книге на порядок чаще, чем Маргарет Барр, жена главного героя, хотя та была не только супругой, но и верной соратницей, а про Матисса не очень даже понятно, встречался ли он с Альфредом Барром когда-нибудь лично. Словом, интеллектуальная биография — это скорее про жизнь идей, а не про личные обстоятельства и перипетии.

Случается, правда, что приверженность идеям как раз и приводит к перипетиям. «У меня были способности автора, куратора, устроителя зрелищ и, быть может, даже некоторая профессиональная честность, но сборщик средств, руководитель и дипломат из меня никудышный», — написал Альфред Барр после того, как в 1943 году его сняли с поста директора МоМА. Другой бы тут же перешел в еще какую-нибудь институцию (такие предложения поступали), но он предпочел остаться на прежнем месте в должности директора коллекций — и это его решение тоже принадлежало к сфере «жизни идей». Больше двух десятилетий Барр потом доделывал начатое, только в ином статусе. Не зря же им была упомянута профессиональная честность. Когда его в 1929 году пригласили возглавить будущий музей, он написал в ответ: «Такому делу я готов отдать всю жизнь — без колебаний». И действительно отдал.

Альфред Барр стал директором МоМА в 27 лет. К тому времени он успел зарекомендовать себя в качестве исследователя модернизма, однако это назначение все равно выглядит удивительным. Собственно, вся первая половина книги о нем посвящена тому, чтобы обрисовать культурную ситуацию 1920-х годов в США и встроить в нее фигуру начинающего искусствоведа, сына священника и выпускника Принстонского университета. Вывод напрашивается сам собой: нет, все было не случайно.

Барр принадлежал к интеллектуальной среде, в которой академическая наука из университетов «Лиги плюща» смыкалась с духовными запросами «истеблишмента Восточного побережья», по определению Кантор. Это была элита, и она тосковала. Процитируем одного из приятелей Барра: «Жизнь в этой стране безрадостна и бесцветна, полностью стандартизована, выхолощена, лишена творчества, всецело отдана на откуп производителям богатств и машин». Взыскательная часть «золотой молодежи» боготворила новое искусство, оплотом которого выступала тогда Европа. Длительное пребывание в Старом Свете эти молодые люди называли «аспирантурой». Вот и Барр побывал таким «аспирантом». Он страстно желал увидеть воочию Баухаус и другие художественные центры Европы, познакомиться с ключевыми фигурами, рассмотреть вблизи важные произведения. В числе прочих мест он в 1927–1928 годах с другом Джери Эбботтом посетил Москву и Ленинград (об их «Русском дневнике», выпущенном в переводе издательством «Ад Маргинем Пресс», мы писали в 2025 году).

Результатом поездок и размышлений стало осознание собственной миссии: Барр ощутил себя не просто описателем и популяризатором нового искусства, но его аналитиком и классификатором. «Большое видится на расстоянье», в данном случае — из-за океана. Такой человек и требовался меценатам, задумавшим основать Музей современного искусства в Нью-Йорке. Ну или им казалось, что требовался как раз такой. Спустя 14 лет мнение изменилось.

Альфред Барр был безоговорочно предан науке и стремился вписать модернизм в анналы истории искусства примерно так же, как до него вписывали туда готику или барокко. Разница, впрочем, очевидна: ему приходилось систематизировать и увековечивать то, что возникло совсем недавно и даже появлялось прямо на глазах. Эта проблематика — не только сулившая открытия, но и чреватая конфликтами, — стала главным содержанием его нынешней интеллектуальной биографии, вроде бы не призванной расписывать в красках, «каким он парнем был». И все же Барр как нельзя лучше подходит для того, чтобы удостоиться именно такой биографии. Его личность, по сути, неотделима от «жизни идей».