Карнавал со слезами на глазах: основной проект биеннале в Венеции

«Глубокий вдох. Выдох. Опустите плечи. Закройте глаза. Музыка продолжается» — так, в духе тренера по йоге, напутствует зрителей в своем эссе куратор Койо Коуо. Ее внезапная смерть год назад не остановила подготовку выставки: идеи были подхвачены La squadra — «бригадой» из нескольких человек. Впрочем, особенно расслабиться журналистам и гостям (а их за несколько дней приехало на биеннале почти 40 тыс. — около 30 тыс. на превью, включая 3733 журналиста, и 10 тыс. — в день открытия, 9 мая) не удалось. Сначала в центре внимания были протесты около павильона России, организованные группой Pussy Riot (признана экстремистской организацией и запрещена на территории России) и украинскими активистками из Femen, потом случился беспрецедентный пропалестинский марш по всему городу и у израильской экспозиции в Арсенале, плюс на Сан-Марко открывали чемпионат Италии по футболу. Но, так как биеннале продолжается до ноября, все же стоит выдохнуть и рассмотреть главное шоу.

От «шествий» до «святилищ»

У главной выставки, две части которой расположены в Джардини и в Арсенале, нет официального начала и конца, но по логике осмотр стоит начать с Центрального павильона в Джардини. Он был реконструирован к этой биеннале — появились большое кафе, туалеты. По традиции его белый фасад отдают знаковому для той или иной биеннале художнику. В этот раз белые легкие колонны обложены грубым кирпичом, а на них висят горшки с цветами, и выглядит это довольно доморощенно. Но такая домашняя эстетика — часть программы выставки. Отобонг Нканга — нигерийка из Бельгии, одна из любимых художниц Коуо — дополнила горшки глиняными табличками со стихами.

Внутри зрителей встречает художник Большой Вождь Демон Мелансон из Нового Орлеана, а вернее, его циклопический карнавальный костюм из оранжевых перьев. Так задана тема «шествий», продолжающаяся в следующих залах. Другие лейтмотивы выставки — это «святилища», «креольские сады» и «школы». Правда, не всегда понятно, где кончается одна история и начинается другая. Работы особо ценных для кураторов авторов не собраны в одном месте, а рассредоточены по всей выставке.

Главная анфилада Центрального павильона оформлена как неф условного храма (тема «святилища») с треугольными вытянутыми арками в синих тонах. Дизайн выставки принадлежит архитектурному бюро Wolff Architects из Кейптауна, и надо признать, что он эффектный и даже театральный: некоторые участки погружены в полумрак, другие — высвечены. Здесь доминируют огромные инсталляции, хотя в углах прячутся и небольшие произведения.

Первый зал — «святилище» — посвящен двум важным для Коуо фигурам. Это Исса Самб (1945–2017) из Дакара — художник, поэт, перформансист, исповедовавший принципы дада и Fluxus, то есть собиравший во дворе своей мастерской арт-пространства из найденных предметов: масок, тарелок, швейных машинок, черепов животных. Предметы оттуда висят на огромной стене, на которую проецируется видео, запечатлевшее этого африканского Диогена, вещающего из какой-то бетонной бочки. Рядом в параллель выставлены работы Марселя Дюшана. Это один из немногих европейцев, попавших на выставку, и один из буквально считаных мертвых художников. В основном 111 участников главного проекта находятся в самом расцвете сил.

Еще одна знаковая героиня — Беверли Бьюкенен (1940–2015), афроамериканская концептуалистка, работавшая в разных жанрах. Показаны ее рисунки, живопись, объекты — собранные из разного хлама макеты домиков, которые устанавливались вдоль дорог, а также визуальная поэзия. На нескольких листках написано, что делают и никогда не делают художники: они не ходят к дантисту, потому что платят за жилье; живут с кошками, потому что кошачья еда вкусная; не любят галереи, потому что надо ждать в очереди, когда тебя выберут; и другие девизы в том же богемном духе.

Центром следующего «святилища» стал своеобразный мемориал самой Койо Коуо. Гигантское панно изображает в рост Коуо и лауреата Нобелевской премии по литературе Тони Моррисон, чей роман об ужасах рабства «Возлюбленная» стал отправной точкой для выставки. Две женщины стоят, как святые в алтаре, среди огромных цветков магнолии из стекла и резины (магнолия, благодаря плантациям этого растения, считается символом американского Юга). Инсталляция кубинки Марии Магдалены Кампос-Понс дополнена звуковой композицией с бас-гитарой Камаала Малака из США.

Обилие всевозможных цветов и растений, отвечающее заявленной теме сада или оазиса, — то, что запоминается на выставке. Прекрасные сады цветут и на вышитых скатертях Аннали Дэвис из Барбадоса, и на миниатюрах на шелке Варды Шаббир из Пакистана. А у Тани Петерсен из Кейптауна там, где по идее на вышивках должны быть цветы, появляются фигуры суфийских мистиков, чьи путешествия исследует художница.

Вонгечи Муту родом из Кении строит космологическую инсталляцию о райском саде, где фигурируют и скульптура беременной матери-земли по мотивам масок племени макондо, и метла из человеческих волос, и другие колдовские символы. Марсия Куре из Нигерии и ирландка Элис Махер, каждая по-своему, в живописи и графике, также трактуют силу женских кос. Героини Махер взбираются на пучки и волны волос, как на горы, а у манекенов Куре они играют роль крыльев. БуБу де ла Мадлен из Японии отдает дань русалкам в серии картин и видео, трансформируя в метафору собственный опыт в качестве секс-работницы. Ее соратница японская арт-активистка Ёсико Симада делает перформансы, размахивая розовым флагом. В витрине стоит бутылка — «Розовый коктейль Молотова». Розовый цвет становится символом сопротивления.

Вообще, превращения и перетекание образов, их размытость и неопределенность характерны для многих работ на выставке. Это и полулюди-полузвери, и гибриды растений и человека. Возможно, это отвечает текучему социальному статусу многих авторов, которые кажутся не профессиональными художниками, а любителями в лучшем смысле этого слова, расширяющими свои изначальные занятия до искусства. Среди них есть гончары или, например, традиционные целители.

Отдельную фракцию составляют художники, работающие с историей искусства, как Йоханнес Фокела из ЮАР, пишущий большие сине-белые, похожие на делфтский фарфор, картины по мотивам Рубенса, или его соотечественница Булебезве Сивани, сделавшая серию фото а-ля Караваджо — но все героини тут темнокожие и в татуировках. А Раэд Яссин из Бейрута создал проект в эстетике Энди Уорхола, отталкиваясь от факта, что тот в 1977 году побывал с выставкой в Кувейте. Отец Яссина в это время был успешным модельером в Ливане, адаптировавшим мировые тренды для местной публики, и ему посвящена вторая часть проекта в Арсенале.

Понятно, что практически каждая работа на такой выставке имеет в той или иной степени антиколониальный месседж, но наиболее отчетливо он выразился в проекте Сэмми Балоджи в духе легендарной работы Ханса Хааке о связи музеев с нацистами. Огромная хронологическая таблица сообщает о перипетиях африканского искусства в Италии начиная с XV века, когда резная слоновая кость из Конго стала появляться в Европе, и до выставки «Искусство негров» на Венецианской биеннале в 1922 году.

Экспозицию в Центральном павильоне в Джардини завершает раздел, посвященный «школам», то есть художественным институциям, таким как, например, Институт современного искусства в Найроби или резиденция «Деннистон-Хилл» в горах Катскилл в Аппалачах, с 2004 года принявшая 400 художников со всего мира.

Плачем вместе

Вторая часть выставки — в Арсенале — начинается со слов о смерти. На синем баннере написано: «Если я должен умереть, ты должен жить, чтобы рассказать мою историю, чтобы продать мои вещи…» И действительно, в этой части выставки много говорится об утратах, потерях, горевании. Причем иногда это сделано совсем нетривиально: например, с помощью запахов. Восьмиканальная круговая видеоинсталляция Халеда Сабсади, ливанца, живущего в Австралии, источает аромат черного уда, то есть агарового дерева. Карстен Хёллер, знаменитый квазинаучными проектами и горками для катания в музеях, восстановил запахи своих родителей — по шарфу матери и шляпе отца. Чтобы их почувствовать, надо посидеть на скамейках, поставленных друг напротив друга.

Здесь продолжается и парад огромных скульптур, фотографий, текстиля, картин, гирлянд, инсталляций вроде собранного из подручных вещей «Зеленого стражника» Даниеля Линд-Рамоса из Пуэрто-Рико или затейливых кресел-гамаков Гвадалупе Маравильи родом из Сальвадора. Эти штуковины олицетворяют разные болезни, которые предлагается излечивать с их помощью, играя на натянутых веревках или исполняя определенные песни. Яркие работы, связанные с народными легендами, верованиями, ритуалами, складываются в одну огромную пеструю картину, где уже трудно отличить страны и художников.

На этом фоне утешением для глаза начинает восприниматься комната, залитая бескомпромиссно красным светом и названная по-простому — «Конец света». Начинкой этого минималистичного пространства Альфредо Джаар сделал описания десяти полезных металлов (медь, платина, никель и другие — где их находят и как ими торгуют) и их крошечный сплав — кубик со стороной 4 см, символизирующий современную геополитику.

Антитезой красной комнаты стала черная знаменитой музыкальной авангардистки Лори Андерсен. В этой работе под названием «Блокнот» она воспроизводит стиль граффитистов, изобразив, как будто мелом на черной доске, портреты и изречения мировых интеллектуалов и авторитетов, цитаты из песен и анекдотов. Там присутствуют, например, Василий Розанов, Аллен Гинзберг, Джон Кейдж и Хорхе Луис Борхес, из которого автор выбрала такую цитату: «Цензура — мать метафоры».

Как декларирует выставка, у всех свои травмы — и исторические, и личные, экзистенциальные, но солидарность помогает их осознать и пережить и художники выступают в роли психотерапевтов современного общества. Продолжая взятую выставкой ноту, по всей Венеции во время открытия были расклеены листовки с призывом: «Поплачем вместе! Сбор на пляже Лидо».

61-я Венецианская биеннале современного искусства
«В минорном ключе»
До 22 ноября