Семьсот натюрмортов и одна любовь Дмитрия Краснопевцева

Свои картины художник Дмитрий Краснопевцев (1925–1995) называл «стихотворениями в линиях». Его поэтический лексикон включал морские раковины и засох­ших рыбин, горшки и кувшины, кости и перья, камни и свитки — все, что составляло домашний «кабинет редкостей». Художник создавал композиции, ища в нагромождениях предметов гармонию и равновесие. Он считал, что картину нужно писать будто икону. «Пусть на ней изображено дерево и камень, бутылка и селедочный хвост — все равно это икона». Недавнее 100-летие со дня рождения мастера «метафизического натюрморта» отметили достойно: выставкой в Центре современного искусства AZ/ART и 500-страничным альбомом-каталогом «Краснопевцев», изданным при поддержке Музея AZ и фонда «Прометей».

У Александра Ушакова, знатока творчества Краснопевцева, годы ушли на изыскания, которые привели к выпуску этого фолианта. Около 20 лет назад Ушаков уже стал автором-составителем трехтомника, вобравшего живопись, графику и дневники художника. Для тех, кто его коллекционирует или изучает, эти три тома незаменимы. Но там нет и половины картин, вошедших в новую книгу. В ней 717 произведений — от ученического этюда 1942 года до натюрморта, который Краснопевцев не успел закончить перед смертью, — воспроизведены в превосходном, за редким исключением, качестве и сопровождены провенансами (они, увы, не дают представления об истории продаж и владения, но содержат сведения обо всех выставках и публикациях). Существует еще около 200 живописных работ, которые не удалось разыскать, но составитель не теряет надежды выпустить однажды каталог-резоне.

Заглавную статью, по просьбе Ушакова, написал художник Юрий Желтов (1942–2021), знававший, пусть и не очень близко, Краснопевцева и сделавший несколько его фотопортретов. Тексту Желтова, пожалуй, не хватает искусствоведческой выверенности, зато он проникнут неподдельным интересом и личной симпатией к герою.

В каталоге впервые публикуются, наряду с фотографиями из семейного архива, воспоминания Ираиды Хабаровой, свояченицы Краснопевцева. В своих записях она предположила, что детское потрясение от взрыва храма Христа Спасителя, на развалинах которого будущий художник собирал обломки, могло повлиять на его творчество, в котором «все разрушенное и обреченное на забвение возрождалось вне времени и вне знакомого нам пространства».

В этом эскизе ненаписанной биографии Краснопевцева рассказано многое: о доме, в котором он рос, о школе, где подружился с Гелием Коржевым, о службе в армии и работе плакатистом в «Рекламфильме», о знакомстве с коллекционером Георгием Костаки, о персональных выставках в квартире пианиста Свято­слава Рихтера, о травле в советской печати — после того, как о нем написали в журнале Life… Но главное здесь — история любви: художник и его жена Лидия, встретившись в первом классе школы, никогда больше не расставались. В своих чувствах Краснопевцев был столь же постоянен, как и в пристрастии к жанру натюрморта.

Многие лакуны закрывает хроника его жизни и творчества, составленная на основе архивных материалов, писем, дневников. Из этого раздела можно узнать, в частности, о переписке Краснопевцева с Давидом Бурлюком, о том, как он пополнял личную «кунсткамеру», о приобретении его картины нью-йоркским Музеем современного искусства в середине 1960-х. Отдельного внимания заслуживает биб­лиография на 24 страницах.

В книге цитируется художник Владимир Немухин (1925–2016), 100-летие которого тоже отмечали в ушедшем году. Он описал Краснопевцева как «удивительно красивого человека с манерами эстета и образом жизни отшельника». Если Немухин был по духу настоящим нонконформистом и героем андерграунда, то Краснопевцева к этой когорте причисляют, скорее, по инерции. Он чувствовал себя свободным, ни за что не боролся и считал, что лишь сам художник может быть себе судией.