Выставка «Мы звуколюди!» аккумулирует музыкальную энергию русского авангарда

Хотя в экспозициях, посвященных искусству 1910–1930-х годов, среди прочего нередко фигурируют звуковые и музыкальные явления, всестороннего рассмотрения «музыка русского авангарда» пока не получала. Первая целиком посвященная этой теме выставка — «Мы звуколюди!» — идет сейчас в Российском национальном музее музыки в Москве. «Звуколюди» (названием проекта послужили слова из поэмы Велимира Хлебникова «Царапина по небу») — это и композиторы-новаторы, и конструкторы первых электронных инструментов, и изобретатели шумовых машин, и музыканты, придумавшие новые способы исполнения, и многие другие.

Упорядочить какофонию из мало связанных друг с другом имен и феноменов взялись специалист по истории художественного и музыкального авангарда Константин Дудаков-Кашуро, пианист, композитор и саунд-художник Петр Айду и молодой музыкальный критик Алиса Насибулина. Прежде всего они показывают, что звук может быть визуально интересен — все-таки это выставка. Целая секция посвящена «графическому», «бумажному», «орнаментальному» звуку, созданию звуковых дорожек на анимационных станках — такие эксперименты делались на рубеже 1920–1930-х годов. Зритель здесь не только слышит (благодаря чат-боту в Telegram), но и видит музыку, записанную в виде спиралей, созвездий, абстрактных рисунков. Бывают даже партитуры ливня, прибоя, военного сражения — как в «Звуковых ландшафтах» Петра Айду.

Брутальная шумовая машинерия, которая, благодаря этому саунд-спектаклю, вышла из-за кулис на сцену, тоже оставляет неизгладимое визуальное впечатление. На выставке можно собственноручно испытать выполненные по чертежам Владимира Попова аппараты, имитирующие завывания ветра и индустриальный грохот и лязг. А еще — исполнить «партию железного листа» из сочинения Александра Мосолова «Завод. Музыка машин» (1928), отчего, вероятно, содрогнется все здание музея. Сымпровизировать что-нибудь, на что хватит фантазии, приглашают нехитрые самодельные инструменты вроде бутылофона (название говорит само за себя), на которых с начала 1920-х годов играли участники шумовых оркестров — шуморков. Неожиданно певучим оказывается «Струнный бензобак ВВ 1» — это уже современное изобретение. Сам автор объекта, Святослав Пономарев, во время вернисажа играл на нем приведенным в рабочее состояние вибратором, что делало звучание бензобака еще более чарующим, но рядовой посетитель может воспользоваться традиционным смычком.

Экспозиция, конечно, представляет собой нечто значительно большее, чем набор нестандартных партитур и эксцентричных инструментов. Прежде всего кураторов интересовали диссонансы и парадоксы выбранной темы — «музыка русского авангарда». Рассказ о выставке Константин Дудаков-Кашуро начинает с неожиданной в ее контексте фразы: «Вообще-то никакой „музыки русского авангарда“ нет». И поясняет: «Если бы Иван Вышнеградский или Арсений Авраамов увидели нашу экспозицию, они бы не поняли: зачем это все здесь? кто это все собрал? Но если кураторской волей объединить разные экспериментальные явления, которые происходили в один момент, но не были друг с другом соединены, то получится такая картина. Маркировать их как часть „русского авангарда“ — это немного условность, игра в термины».

И действительно, если копнуть поглубже, «авангардность» многих явлений окажется под вопросом. Так, в постановках футуристической оперы «Победа над Солнцем», музыку к которой написал Михаил Матюшин, не прозвучали ни четвертитоны, ни заявленные шумы пропеллера — опера в музыкальном отношении казалась скорее пародийной, нежели передовой. Знаменитая матюшинская скрипка хоть и примечательна своей прямоугольной формой, выбранной будто бы в пандан художественным экспериментам с геометрической абстракцией, но, скорее, служит образцом инструмента, который можно легко изготовить кустарным способом (Матюшин вел класс скрипки в Народной консерватории). А Владимир Татлин, аккомпанируя себе на той самой бандуре, которая стоит в одной из витрин на выставке, исполнял традиционные украинские песни-думы.

Та же история с шумовыми аппаратами Попова: их использовали для звукового оформления самых что ни на есть реалистических спектаклей Константина Станиславского и Владимира Немировича-Данченко. Впрочем, с их помощью озвучивали и кинофильмы на индустриальную тематику, которые создавались режиссерами, вышедшими из театрального авангарда. Участники шуморков на своих бутылофонах, стулофонах, пузифонах и прочих весьма комичных инструментах исполняли простые народные и революционные песни. Объясняя, почему шуморки все же рассматриваются в контексте «музыки русского авангарда», Петр Айду делает важную ремарку: «Представленные тут инструменты отвечают конструктивистскому взгляду, идее многофункциональности. В кастрюле, например, можно сварить борщ, а вечером превратить ее в барабан и пойти собирать концерт в клубе. Чемодан, калоши, счеты тоже можно использовать по назначению».

Пример подлинно авангардного сочинения — «Симфония гудков» Арсения Авраамова. На выставке демонстрируются «текстоноты для паровой магистрали, военфлота, сольных судов и паровоза» и фотографии действа, где видно, как дирижер руководит целым городом как оркестром. А рядом на стене можно заметить проект органа, сделанного из паровозных свистков.

Русские были пионерами электроакустики — это еще один важный лейтмотив на выставке. Лев Термен и его терменвокс в представлении не нуждаются. (К слову, даже на терменвоксе исполняли в основном классическую музыку и романсы, передовые композиторы такими новинками практически не интересовались и музыку для них не писали.) А ведь были и другие изобретатели — авторы неовиолена, сонара, ильстона, эмиритона. О государственной поддержке и запуске массового производства своих приборов они могли лишь мечтать. Как и парторг Михаил Штрянин из села Бессоновка Куйбышевского края (ныне — в Пензенской области), в 1934 году смастеривший трехгрифную гитару, которая наверняка приглянулась бы и Джими Хендриксу, и другим корифеям психоделического рока, а посетителям выставки остается лишь удивляться, что она родом из советских 1930-х, а не из хипповых 1960-х. Штрянину не хватало всего 500 рублей (в то время — стоимость радиоприемника), чтобы купить адаптер, электроусилитель и превратить свое детище в электрогитару. Письма в разные инстанции с просьбой о материальной поддержке не помогли. Тем временем в США в массовое производство запустили электрогитару, разработанную Жоржем Бошамом…

Отзвук равнодушия к музыкальным новшествам мы находим в инсталляции Ильи Кабакова «Композитор» из цикла «Десять персонажей». Ее герой, некто В.В.Евдокимов, регулярно выставляет в коридоре коммунальной квартиры пюпитры с рисунками вместо нот, но соседи, натыкаясь на них, лишь чертыхаются и в итоге пишут на «композитора» жалобу и устраивают товарищеский суд. В качестве оммажа работе Кабакова на пути у зрителя, который движется по выставке, тоже вырастают пюпитры — но уже с настоящими нотами. А под потолком левитирует кинетический саунд-объект Германа Виноградова, создателя концертов-мистерий «Бикапо», и вьются рулоны с сочинением современного композитора Владимира Горлинского. Ведь, хотя музыкальный авангард в России и был остановлен на бегу, наследники-звуколюди у него все же появились.

«„Мы звуколюди!“ Музыка русского авангарда»
Российский национальный музей музыки
До 9 февраля