Ульяна Подкорытова: «Я балансирую между тремя точками — эрос, танатос и юмор»

В начале вашего художественного мира было не слово, а коса. Как возник этот мотив и в чем суть «косизма»?

Самый известный из «измов», связанных с Россией, — это космизм. Создавали его мужчины — философы и ученые. Я подумала, что нам нужен какой-то женский «изм» и пускай он будет незлой шуткой над космизмом. Им стал «косизм», потому как коса в нашей традиции связана с девушкой. Хотя такие хитросплетения на голове носили и мужчины-викинги, и индейцы-апачи — эта прическа встречается в разных культурах.

Коса в некий момент стала обсессивным синдромом в моем искусстве: я начала лепить ее, заплетать, сняла фильм про женщину с многометровой косицей. Все это было представлено на моей первой выставке «Косая» в 2016 году на «Винзаводе». Также у меня есть персонаж, являющийся моим альтер эго — Гертруда Свирепая. Она русская Wonder Woman. У нее есть две суперсилы: голос (пронзительный до того, что пилит деревья) и десятиметровая коса, которую она может использовать как лассо, чтобы сражаться с врагами и ловить красавчиков.

Вы рисуете, лепите, делаете перформансы, снимаете видео — откуда такой диапазон?

Мои родители — керамисты по образованию, муж сестры — резчик по дереву, тетя — резчик по кости. Я выросла в Абрамцеве в атмосфере местных мастерских, и у меня нет страха ни перед каким материалом. К тому же сегодня многие художники владеют разными медиа — это почерк времени. На территории современного искусства все мы немного витрувианские люди с большим количеством рук.

У вас по-настоящему сказочная фамилия. Неужели это не псевдоним?

Это древняя фамилия, которая распространена на Урале и происходит от топонима. Один из моих прадедов, атаман, жил в станице, куда ссылали казаков. Недалеко от нее есть деревня Подкорытова, существующая до сих пор. «Корытами» назывались высокие берега вдоль рек, и люди, которые там селились, получали фамилию Подкорытовы.

Вы работаете с темой идентичности. Что это за идентичность: женская, национальная?

Мне близка феминная история: интересно, как женщина ощущает себя в современном мире. Но также я рефлексирую на тему своего происхождения, рода, страны, в которой я живу. То, что происходит сейчас, вызывает во мне максимально болезненные чувства, но заставляет еще больше задуматься о своей русскости. Вообще, в работах я балансирую между тремя точками: эрос, танатос и юмор. И хотя я художник яркий, певучий, со своими странными веселыми картинками, в том, что я делаю, всегда есть трагическая составляющая. Сегодня невозможно не говорить о смерти, но невозможно не говорить и о жизни, ведь мы еще не умерли. А рассуждать о трагических событиях и выжить среди них помогают юмор и эмпатия.

Как трагическое проявляется в ваших работах?

Для выставки «Быстрая жизнь — медленный мир» в петербургской галерее Myth я сделала деревянные скульптуры плакальщиц, образ которых взяла из солдатских сказок времен Петра I, когда мужчин забирали на 20 лет (а точнее, пожизненно. — TANR) в рекрутский набор. Одним из расхожих сюжетов в них является встреча солдата и Бабы-яги. Служивый бредет по лесу, видит вдалеке мерцающий огонек, подходит к избушке, стучится, открывает Баба-яга, и между ними происходит битва. Дальше развивается хоррор, который часто сопутствует фольклору: солдат отрубает Бабе-яге голову, а та встает на две косы и бежит за ним. В этой голове заложен облик смерти. Я зацепилась за этот образ и, чтобы нивелировать страх перед ужасным, придала смерти зооморфные черты — маленькие керамические глазки и ушки. Дерево — живой материал, и так получилось, что одна из скульп­тур треснула прямо по центру лица. Я решила, что, пока конфликт не завершится, я не буду ее лечить, а дам ей пострадать и заложу в это сакральный смысл. А когда все успокоится, возьму золотую массу и в духе японской техники кинцуги заделаю трещину, чтобы она никогда больше не раскрывалась.

А что такое постфольклор, к которому вы обращаетесь в своем искусстве?

Для меня это прежде всего интернет-фольклор: мемы, письма счастья в WhatsApp, стикеры в Telegram. Народное сознание продолжает рождать странные обряды. Как-то меня позабавил совет публиковать 12 «сторис» в день. Надо понимать, что фольклор — это не медведь, не балалайка и не клюква, а некое антропологическое знание, которое связано не только с прошлым, но и с настоящим. А современный художник все-таки говорит о проблемах настоящего.

Например, об экологии?

В рамках художественной резиденции Gogova Foundation в Баку я решила написать колыбельную для Апшеронского полуострова, который абсолютно высосан нефтедобывающей промышленностью. Что-то материнское, успокоительное, чтобы полуостров уснул и набрался сил. Для этой колыбельной я записала в Музее ковра красивый звук, рождающийся, когда ткачихи специальными крючками дергают за ниточки — будто играют на расстроенной арфе. А басовую партию составил шум работающих нефтекачек.

Почему вы увлечены фольклором народов Русского Севера?

Хотя я росла в Абрамцеве, у меня была связь с Севером, потому что там провели детство мой папа, моя бабушка и тетя. Тетя изучала резьбу по кости (это народный холмогорский и поморский промысел), и я в детстве помогала ей красить воском эту мелкую пластику. Потом, меня всегда успокаивал северный диалект. Я пыталась его нотировать, потому что много работаю с музыкой, голосовым перформансом. Я узнала, что древнерусский язык, который сильно изменился на территории Москвы, как бы немного законсервировался в Архангельской области. И это потрясающе! Так, через музыку и звучание языка, я пришла к изучению Севера.

У вас ведь были и настоящие экспедиции на Север?

Фильм «Тамотка», например, снимался в деревне Шойна. Она находится в одном из труднодоступных российских регионов, куда можно долететь только на «Аннушке» (самолет Ан-2. — TANR) или на частном вертолете. Мы провели в Шойне неделю, и у нас был всего один выходной, в ходе которого мы плавали в лес за яйцами (яйца там не продаются в магазине, и местные жители добираются на маленьких катерках на соседний остров и собирают их там у гагар вместе с песцами и белыми медведями). В остальное время мы были заняты съемками. В фильме «Тамотка» я тоже говорю об экологических проблемах.

Сейчас на Севере, в зоне вечной мерзлоты, мы можем наблюдать сюрреалистическую картину: некоторые территории полностью занесены песком. В советское время в Шойне находился большой рыбодобывающий комбинат. Люди уничтожили тралами прибрежную морскую флору, и природа начала себя отвоевывать: песок вышел из Белого моря и засыпал деревню. Сейчас там безумная пустыня.

Насколько в вас сочетаются художник и этнограф?

Я не являюсь профессиональным филологом, этнографом или антропологом, я, скорее, дилетант в этих областях, но в границах современного искусства мне приходится быть — скажу это пресловутое слово — исследователем. Нравится сидеть в библиотеке и искать редкие истории, которые порой беспричинно откликаются в моем сердце. Например, я изучала похоронные и свадебные плачи Архангельской области или клички русских гончих собак, популярные в XIX веке: Басило, Будило… Я художник чувств и интуиции, и любой текст, который ко мне придет, может стать началом новой истории.

Как и какой-нибудь неожиданный объект?

В 2020 году по приглашению кураторки Екатерины Шаровой и резиденции «Марьин дом» мы вместе с художницей Устиной Яковлевой ездили в Архангельск и Северодвинск. Там мы нашли на земле кусочек лемеха, который откололся от старой церкви. Я пригрела его, он путешествует со мной из мастерской в мастерскую. Позже мы посетили старинную деревню Нёнокса, где стоит уникальный пятишатровый храм, покрытый лемехом из осины. В Средневековье иноземцы боялись приставать к этим берегам, потому как думали, что их населяют очень богатые люди, построившие себе дворцы из серебра — так переливались деревянные купола на солнце. И вот я стою у моря, в руках — деталь черепицы, позади — волшебный собор. Я хочу понять, чем вдохновлялись люди, которые его строили. Понятно, что структуру укладки лемеха они подглядели в природе: строение шишки, чешуя рыбы, оперение птицы. Тогда я решила, что сошью для перформанса костюм из деревянных деталей, имитирующих лемех. Во время резиденции я узнала, что в 2019 году в Нёноксе произошла авария на военной фабрике, в результате которой была отравлена часть акватории Белого моря. Я сняла видео, где вышла в своем тяжелом деревянном костюме на уже ядовитый берег. Я шишка, я рыба, я птица. Вместе с тем в такой броне, переливающейся и блестящей, я выгляжу как богатырша, воительница, Жанна д’Арк. Но перед глобальными катастрофами этот костюм тотально уязвим.

Вы будете участницей предстоящего фести­валя «Архстояние». Какой проект вы готовите?

Тема «Архстояния» этого года — «Игра в предсказания», так что я сделаю огромную косу-предсказательницу — «Косандру». Здесь заключена игра слов: как мы знаем, в мифологии Кассандра — великая прорицательница. Пятидесятиметровая коса будет сплетена из ткани, и люди понесут ее на музыкальный зов, чтобы услышать прогноз. Я была участницей резиденции в японском городе Аомори, известном своей карнавальной традицией, и там вдохновилась огромными куклами, которыми управляет толпа. Этот опыт соучастия мне и хотелось перенять, чтобы люди, задействованные в перформансе, почувствовали единение.

Расскажите о вашей новой выставке, которая идет до 17 июня в галерее XL.

Зритель будто въезжает на старом «Москвиче» в лес. На поляне зооморфные существа предупреждают его, что дальше дороги нет — только чаща и горы. «Здесь дороги просто нет!» — это документальная фраза жителей Ярославской области, которую я нашла в интернете. Экспозиция говорит с нами о величии природы, которое невозможно недооценивать: суд стихии может быть жесток, а людям пора остановиться и осмотреться.