Выйти за границы привычного

Почему вдруг вам захотелось писать картины? Это внезапный порыв или давняя мечта?

Я бы не сказал, что это внезапный порыв. Скорее, возвращение к тому, что было всегда. В детстве я занимался музыкой, но после четырех лет музыкальной школы и перспективы остаться на третий год по классу баяна родители решили не мучить ни меня, ни преподавателей. А вот тяга к рисованию была. После армии, в 26 лет, я даже серьезно планировал поступать в Репинку (Институт им. Репина в Санкт-Петербурге. — TANR). Но жизнь сложилась иначе, и художественная часть «замылилась». Вернулся я к ней уже через часы.

Благодаря эскизам?

Именно. Есть разные типы мастеров. Кто-то сразу работает с 3D-моделированием. Я же человек старой школы: все идеи — и внешний вид часов, и, что важнее, архитектуру механизма — мне необходимо сначала визуализировать на бумаге. Карандаш помогает нащупать внутренние связи, и после этого проще переходить к детализации и проработке на компьютере. Это то, что называется «техническое творчество». У меня на рабочем столе всегда есть чистые карточки и акварельные краски. Если в голову приходит идея, я быстро зарисовываю ее, беру кисть и тут же добавляю наброску цвет. Чтоб не отвлекаться, могу кисточку даже просто в чай макнуть. (Смеется.) В какой-то момент количество перешло в качество: от сугубо технических зарисовок я начал переходить к тому, что находится за гранью механики. Например, в 2011 году я сам оформлял свою книгу. Некоторые описываемые в ней модели были утрачены, и их фотографий просто не существовало, мне пришлось их воссоздавать на бумаге.

И все же создавать часы и писать картины — процессы разные. В чем для вас главная разница, чисто эмоционально?

Часовое дело — это марафон. Процесс создания новой модели длится годами: от 10–12 месяцев в лучшем случае до пяти лет. Например, на «Кролика» у меня ушло три года. Это огромное нервное напряжение, потому что, помимо творческо-изобретательской части, есть и другие аспекты: управление коллективом, контроль тысяч процессов, финансы и прочее. И честно говоря, 80% времени что-то получается либо не так быстро, либо не так качественно, как хотелось бы. Это ежедневная борьба.

Живопись для меня — это своего рода эскапизм, возможность переключиться. Здесь я один на один с холстом. Нет внешних обстоятельств, нет подрядчиков, нет сложной логистики. Только я, краски и идея. Это дает более быстрый и чистый выброс эндорфинов. Ты видишь результат своего труда здесь и сейчас. К тому же картины не ломаются и не требуют сервисного обслуживания. (Смеется.) На холсте я могу реализовать любую идею, выйти за рамки технических ограничений сопромата и физики. Это мощнейшая мотивация.

Многочисленные воплощения персонажей коллекции «ристмонов» нельзя назвать чисто технической работой. На создание таких часов способен не просто инженер, но человек с нетривиальным художественным видением.

«Ристмоны» — это абсолютно точно арт-объекты. Придумывая первого «Джокера» десять лет назад, я ясно понимал, что это станет новым направлением в часовом искусстве, имеющим прямую связь с искусством изобразительным. Создание такого персонажа — сложная творческая задача: нужно интегрировать образ и знаковые черты героя в механику так, чтобы функции часов (время, фазы Луны) создавали его мимику. Этот опыт работы, безусловно, подтолкнул к поиску новых форм самовыражения уже на холсте.

Расскажите о ваших работах. Почему вы в них продолжаете часовую тему? Не было желания взять курс на другие сюжеты?

Наверное, каждый из нас постоянно оказывается заложником каких-то границ. Но я убежден: проще и правильнее копать в той области, которую ты глубоко понимаешь и где у тебя есть экспертиза, чем пытаться охватить все и сразу, уходя в сторону и скользя по поверхности. Поэтому мне понятнее и ближе движение в глубь хорошо известной мне темы. И эта глубина бесконечна. Например, одна из недавно написанных работ — «Агасфер». Это полотно размером 1,2 на 1 м. Агасфер — фольклорный персонаж, обреченный на вечные скитания. Но, если посмотреть на картину, можно увидеть схему механизма вечного календаря.

А этот механизм работал бы в реальности?

Это реально работающая кинематическая схема: программный кулачок, рычаги, улитки, — все это скомпоновано в образ странника.

Или последняя проданная на аукционе работа «Безумное часовое чаепитие». Там изображены Мартовский Заяц, Шляпник, Соня... Но Мартовский Заяц — это фактически хронометр Джона Гаррисона (изобретатель морского хронометра. — TANR). Я перекомпоновал детали исторического механизма так, чтобы они образовали голову персонажа.

Не боитесь, что арт-сообщество воспримет вашу живопись как маркетинговый инструмент для продвижения часов?

Возможно, со стороны это так и выглядит. Мы участвовали в ярмарках Cosmoscow и «Обертон», сейчас собираемся на ярмарку в Мексике, и мультидисциплинарный подход — часы плюс живопись — воспринимается отлично. Люди приходят смотреть искусство, а через него открывают для себя бренд. Или наоборот.

Но для меня это не бизнес-стратегия, а внутренняя потребность. Я самоучка — и в часах, и в живописи. Как автодидакт, я, с одной стороны, лишен академической базы, которую сейчас наверстываю с преподавателем. Но, с другой стороны, отсутствие шор позволяет мне использовать свой изобретательский метод в искусстве.

Планируете ли выходить на широкий арт-рынок, сотрудничать с галереями?

Пока мы действуем аккуратно. Живописные работы и тиражная графика продаются на аукционах, где покупатели знают, кто я такой.

Я понимаю, что в мире большого искусства я нахожусь на первой ступени длинной лестницы. Но я вижу, что коллекционеры — часто это те же люди, что покупают мои часы, — ценят именно эту синергию. Они видят, что Чайкин — это не просто завод, это человек, который решает сложнейшие задачи в механике и теперь переносит этот опыт на холст.

В историю вы уже точно войдете как великий часовой мастер. А хочется запомниться еще и как художник?

Надеюсь, мой magnum opus в часовом деле еще впереди, хотя сделано уже немало. В живописи я пока только начинаю. Но мне доставляет огромное удовольствие тот факт, что я могу демонстрировать многогранность. В новом музее, который мы планируем открыть на верхнем этаже нашей мануфактуры, часы и картины будут рядом. И мне кажется, это самое правильное их расположение — в диалоге друг с другом.