Умевший видеть: памяти Сергея Даниэля

Пока в посленовогодние дни аномальный циклон «Фрэнсис» окутывал Россию рекордным снежным покровом, в Петербурге так же тихо, как шел снег, 9 января на 77-м году жизни скончался историк искусства Сергей Даниэль. В последние годы он не работал много и выпал из публичного поля, однако книги его продолжают читаться, а грустные и нежные слова, которые нашли для него ученики и друзья — представители петербургской научной школы, показывают, что фигурой Даниэль был знаковой.

Он был исследователем живописи — западноевропейской и русской, среди написанных им книг — монографии, посвященные Брейгелю, европейскому классицизму (Пуссен и Давид), Петрову-Водкину, небольшие воспоминания о Лотмане, лекции которого он слушал, а также более теоретические труды — «Искусство видеть» и «Сети для Протея: проблемы интерпретации формы в изобразительном искусстве». С начала 2000-х годов Сергей Даниэль преподавал в Европейском университете в Санкт-Петербурге (ЕУСПб), руководил основной образовательной программой факультета истории искусств. Он также читал спецкурсы в вузах Москвы, Тарту, Каунаса, в Италии и США.

«Для меня, — рассказал нашему изданию искусствовед и сотрудник Государственного Эрмитажа Василий Успенский, — Сергей Михайлович прежде всего Учитель, учивший главному — искусству видеть. Видеть картину как единый художественный организм, в котором форма неотделима от содержания и все взаимосвязано. На его семинарах анализ композиции из схоластического черчения треугольников превращался в живой рассказ и увлекательное путешествие, опыт вглядывания, вчувствования, осмысления. Его лозунг был „История искусства без имен“ — восприятие произведения непосредственно и честно, по гамбургскому счету, как живого текста, не заслоняемого биографическими подробностями, культурными и политическими штампами или искусствоведческой методологией — при всей его любви к семиотике. Даниэль — гениальный зритель. Опыт тотального всматривания, всепроникающего зрения зафиксирован во всех его текстах, но особенно в биографическом романе „Музей“, моем любимом тексте Сергея Михайловича, описывающем его молодость, опыт аналитического копирования эрмитажных картин под руководством Григория Длугача. Длугач был учеником Петрова-Водкина, и именно этому художнику-аналитику Даниэль — художник, ставший искусствоведом, — был особенно близок. Другим его альтер эго был Пуссен — строгий классик, которого сложно любить современному зрителю, но Сергей Михайлович умел раскрывать глаза и на него».

«Сергей Даниэль был человеком красивым и ироничным, — говорит кандидат искусствоведения, специалист по Рембрандту Роман Григорьев. — Он был человеком исключительной силы духа, независимости и четкости в мышлении, писании и поступках. Эта несгибаемость чудесным образом сочеталась с необычайной добротой и открытостью в общении с коллегами и, главное, с учениками — от школьников в детской художественной школе № 6 до докторантов в ЕУСПб. Его тексты о Пуссене, Рембрандте, структуре классической картины, искусстве видеть — лучшее, что написано на русском на эти темы, — всегда поражали меня стилем — выверенным, логичным, где невозможно было поменять местами абзацы, страницы или главы — признак гуманитарной прозы высочайшей пробы. Его тексты стоят особняком в русской традиции истории искусств, не уклоняясь ни в столь любимую коллегами интроспекцию, ни в биографическую эссеистику: главной его задачей всегда была, как он сам формулировал, реконструкция механизмов смыслообразования».

Илья Доронченков, заместитель директора ГМИИ им. А.С.Пушкина по научной работе, петербуржец, также вспоминает Даниэля с любовью. «Он был человек глубокий и тонкий и в пору, когда я его довольно близко знал, пронзительно печальный и все более одинокий, несмотря на запомнившееся многим жизнерадостное веселье. Доводилось слышать его в компании Михаила Алленова, Ивана Чечота и Александра Степанова: молнии летали и искры сыпались (дело было в СПбГУ). Наконец, сам облик — смотришь и думаешь: а Блок Александр Александрович не родня ли тебе? Искусствовед он был именно „ведающий“. Он был не про в правильном порядке расставленные картины, имена и даты — у него был дар ощущать, понимать и объяснять не то чтобы просто, но доходчиво, как „сделано“ произведение и как в его строении прорастает смысл и смыслом диктуется строение. Нужно сказать, что еще он был художником: мыслил визуально и владел кистью, а видение практикующего живописца сочетал с дисциплиной формального анализа, который оттачивался в „эрмитажной школе Длугача“ и в Тарту у Лотмана. Наверное, он был единственным ученым такого калибра, у которого тартуский анализ, приложенный к изобразительному искусству, не превращался в схоластику. Первая (и наверное, самая важная) его книга „Картина классической эпохи“, посвященная структурно-семантическим проблемам живописи XVII века, полна геометрических схем, призванных верифицировать словесную аналитику. Прирожденный учитель, он долгое время избегал официальных привязок — понадобились совокупные усилия Веры Раздольской и Николая Никулина, чтобы привести Сергея профессором на западную кафедру Академии художеств. Но и там, как и в Европейском университете, он ускользал от всего, что выходило за границы преподавания (и тут я могу только позавидовать тем, кто посещал его семинары в Эрмитаже и слушал лекции). Последние годы, вот уже очень немало лет, мы не виделись и не говорили. Сергей постепенно уходил в свой мир, а после смерти жены он оказался в нем практически полностью».

«А еще Сергей Михайлович Даниэль был блистательным рассказчиком, — добавляет Василий Успенский. — Подчеркнуто сторонясь беллетристики в научных текстах, строго взвешивая каждое печатное слово, в живом общении он раскрывался полностью. Его мимолетные реплики и колкие остроты, уморительные байки и неожиданные цитаты запоминались навсегда. Впрочем, вероятно, потому что были отточены с той же тщательностью, что и тексты. Невероятное человеческое обаяние, артистизм, благородство облика (при полном равнодушии к какому-либо щегольству), искреннее внимание к собеседнику, истинный гуманизм и подлинная доброта (при едкой язвительности, когда речь заходила о материях эстетических) и какая-то детская радость жизни, освещавшая лучшие периоды его жизни, превращали профессора Даниэля, автора ученых трудов, дававшихся не каждому первокурснику, в лучшего человека и образец для подражания. Его тексты, уже 50 лет служащие дверями в мир классической живописи, живы и поныне — и будут жить, а человеческий облик останется камертоном в сердцах друзей и учеников, душа же — я уверен — упокоится в том небесном Музее, что он прозревал всю жизнь».

Прощание с Сергеем Даниэлем пройдет в Андреевском соборе на Васильевском острове в Санкт-Петербурге 16 января.