Яркий, экстравагантный, забытый: Николай Калмаков в России и в эмиграции

Возле Петергофского парка в 1900-е годы стоял старинный домик с балюстрадой, большими узкими окнами, лесенками и переходами. Жил в нем человек с маленькими усиками, высоким выступающим лбом и редкими вьющимися волосами. Гардероб его подчеркивал приверженность к дендизму: оригинального кроя пальто, гетры, лакированные ботинки. Звали его Николаем Калмаковым (1873–1955). Сын русского статского советника и итальянской оперной певицы относится к горящей неярким, но и неугасимым светом плеяде русских художников-символистов: Василий Денисов, Виктор Замирайло, Сергей Лодыгин, Всеволод Максимович, Василий Масютин.

Жизни и творчеству Николая Калмакова посвящено исследование двух известных искусствоведов — американского и петербургского. Джон Боулт написал главы с очерком биографии и творческого пути, о символизме и главных мотивах искусства Калмакова, а Юлия Балыбина — главы о театральных и книжных репризах художника. Первое издание монографии-каталога вышло 15 лет назад; нынешнее — более демократичное и, значит, более доступное по цене: книга стандартного формата, нет репринтного воспроизведения иллюстрированной Калмаковым сказки «Принцесса Лера» (почти наверняка имя ее автора Николая Кронидова — это маска самого художника). Зато здесь впервые репродуцируются три живописных полотна — из собраний галереи «Наши художники» и Александра Дадиани.

Биография Калмакова содержит немало темных мест. Как студент Императорского училища правоведения и сотрудник хозяйственного департамента Министерства внутренних дел обратился к живописи? Кто и где его учил? Каким образом он бежал из семьи и Советской России в 1921 году в Ревель? Собирал ли букеты «цветов зла» только на бумаге, холстах и ткани?..

Несомненно, Калмаков был своего рода губкой. Он впитал в себя все тенденции тогдашнего европейского искусства, особенно символистского толка. Джон Боулт методично перечисляет прерафаэлитов, группу «Наби», Арнольда Бёклина, Обри Бёрдслея, Гюстава Моро, Фелисьена Ропса, Франца фон Штука и многих других. В качестве скульптора и художника Калмаков впервые выступил в 1907–1908 годах, когда дыхание русского символизма начинало слабеть, он теперь не казался самым авангардным течением. Зато его более поверхностные черты уже стали восприниматься относительно образованной публикой, даже и «фармацевтами». Наряду с символистскими заимствованиями у Калмакова нельзя не заметить следование традиции и технике академистов (Генрих Семирадский). На первых порах такая эклектичность музы художника способствовала его признанию.

Звездными часами Николая Калмакова стали театральные проекты — столь же немногочисленные, сколь и знаменитые. В театр его привел сокурсник по училищу правоведения — реформатор сценического искусства Николай Евреинов. В театре Веры Комиссаржевской они поставили скандальную и роскошную «Царевну» («Саломею») по пьесе Оскара Уайльда, запрещенную немедленно после генеральной репетиции 27 октября 1908 года. Несколько позже Калмаков оформил «Юдифь» с Комиссаржевской в заглавной роли, а с Евреиновым создал в Старинном театре спектакль по драме Феликса Лопе де Вега «Великий князь Московский».

Плодотворным получился тогдашний творческий союз Калмакова с писателем Леонидом Андреевым. «Черные маски» и «Анатэма» шли с полными залами; «Анатэму» цензура закрыла через месяц. Приятельствовал художник и с четой Сологубов, время от времени придумывая костюмы для вечеров в их салоне. Деятельное участие принял он в становлении театра марионеток в России: вместе с Мстиславом Добужинским делал спектакль «Сила любви и волшебства» (1916), почти год шедший в «Привале комедиантов».

Яркость, смелость, чувственность и даже вульгарность сценографии Калмакова, стремление его к «историческому гиперболизму» вместо изящной стилизации сделали художника популярной персоной. К сожалению, ему подчас изменяли гармония, вкус, чувство меры. Но в лучших своих работах он достигал необычайной выразительности — достаточно назвать «Ужасы войны» (1917) с гигантской пушкой-многоножкой или «Медузу» (1924), безглазую и со змеями вместо шевелюры.

После революции Калмакову, покинувшему Россию, не удалось найти эстетической замены символизму. Попытка возрождения на парижских подмостках тандема с Евреиновым оказалась безуспешной. Последним зримым достижением художника стала роспись часовни в Меце (1926–1927), спроектированной четой Фортенов, адептами одного из вариантов религиозного синкретизма. Начиная с 1930-х годов Калмаков пребывал в забвении, хотя жил еще довольно долго. Умер он в старческом доме в городе Шелль — могила утрачена. Тем не менее сохраняются работы и память о нем, зафиксированная в трудах исследователей.