Труды и дни неизвестного гения

Когда берешься за чтение дневников некоего героя, про которого поисковые системы не могут сообщить ничего вразумительного, невольно задаешься вопросом: а не мистификация ли это? По мере изучения темы возникает ответ: отчасти да. В том смысле, что Вильгельма Шенрока по документам не существует. И даже псевдоним такой вроде бы не использовался — по крайней мере в 1970-е годы, с которых начинается эта летопись. Зато существовал художник Николай Востриков, чья биографическая канва подозрительно совпадает с краткими сведениями о Шенроке, приведенными в первых двух книгах издательского проекта (он инициирован нью-йоркским Orange Art Foundation и московским издательством «Слово»; всего обещано десять томов). Но даже и про Вострикова никакой Google вам не расскажет ничего существенного — разве что упомянет его как участника арт-группы «Синтез», возникшей в Новороссийске в 1970-е и распавшейся после перестройки. А про Вильгельма Шенрока на его англоязычном сайте говорится лишь, что художник обитает ныне между Нью-Йорком и Москвой.

Получается, что сторонних свидетельств о жизни протагониста, как бы он ни звался, в открытом доступе почти нет. Да и его визуальное творчество (пре­имущественно это живопись постмодернистского толка, абсурдно-эротические парафразы хрестоматийных сюжетов) вряд ли знакомо широкой ауди­тории. Чем же обусловлен межконтинентальный размах проекта? Похоже, «Дневники Вильгельма Шенрока» заинтересовали издателей необычным форматом и рефлексиями главного героя, изначально претендовавшего на внимание потомков. Вспоминаются пресловутые «капсулы времени», адресованные комсомольцами эпохи развитого социализма будущим поколениям. Только здесь вместо дежурных заклинаний — рваная, метафоричная автобиографическая проза, перемежаемая стихами и рисунками. И в роли отправителя выступает не коллективное комсомольское тело, а мятущийся, амбициозный индивидуум, успевший на заре туманной юности отбыть два года принудительных работ в Тюменской области (вроде за политику, но подробностей нам не сообщают) и косивший от армии посредством психдиспансера.

Послание в будущее вполне может быть рассмотрено в качестве артефакта — решили издатели. И подошли к делу именно так — дневниковые записи публикуются в виде artist’s book, «книги художника»: компьютерный набор чередуется с факсимильными копиями рукописей, на полях возникают пометки «дважды подчеркнуто» или «текст в рамке», даже исходный цвет чернил отображается шрифтом разной толщины. Всячески акцентирована драгоценная фактура потрепанных блокнотов, которая должна усиливать ощущение значимости текстов. Они, надо признать, мало похожи на фиксацию повседневных событий в духе «беседовал с соседом о видах на урожай, поужинал без аппетита». Для релевантного восприятия записей Шенрока неплохо бы в качестве камертона держать в голове его фразу: «Чтобы понять меня, надо исходить из того, что я не хочу быть простым смертным и хорошо умею этим пользоваться». Или еще вот такую: «Мне повезло с рождения — я родился гением!»

Интонационные переклички с «Дневником одного гения» Сальвадора Дали появляются здесь спорадически и, кажется, берутся ниоткуда (сомнительно, чтобы в советские 1970-е молодой человек из провинции, еще до учебы в Строгановке, был знаком с сочинениями знаменитого сюрреалиста). Хотя репродукции полотен последнего имели тогда хождение среди передовой молодежи, и Шенрок (пусть уж зовется именно так) со страстью рассуждает о соблазнах и пороках сюрреалистического метода. Юноша вообще довольно начитан (или стремится к этому), он бесконечно цитирует Плутарха, Гете, Ницше, Кафку, Ионеско. И не просто так цитирует, а прикладывает их формулировки к своим интенциям, взыскуя экзистенциальных истин и творческого вдохновения. Он щедро пересыпает дневник собственными афоризмами, сталкивает угрюмый быт с безоглядной поэзией, смакует психологические бездны любовного треугольника. Он мечтает о большой литературной форме (во втором томе действительно помещен текст его романа «Женщина-книга», который, впрочем, мало отличается от других дневниковых записей), он жаждет кинематографической карьеры («Пришло время подумать о славе. Перейти во ВГИК»). К чему еще он тянулся и что еще его волновало, мы узнаем, вероятно, из последующих томов.

Во вступительных статьях искусствоведы Александр Боровский, Виталий Пацюков, Антон Успенский рассуждают о «дискретной», мерцающей, но все равно яркой роли Вильгельма Шенрока в искусстве последнего полувека. Это как раз то, что мы, со своей стороны, оценивать не возьмемся. А вот публикация дневников — событие и впрямь любопытное. Повествова­ние о том, как «юноша бледный со взором горящим» претерпевает регламентированную действительность, пытаясь попутно совладать с собственной гениальностью, — чтение довольно занятное и поучительное. Кем бы и когда бы это ни было написано.