Холокост, БДСМ и поп-арт смешались в романе Бориса Лурье

Помните кинокартину «Слуга»? Режиссер Джозеф Лоузи со сценаристом Гарольдом Пинтером сконструировали мерзкий и уютный мир долгих сатурналий, мир не платоновских половин, а декадентских руин, который не может без рабского труда и вот-вот обрушится горой грязной посуды. Скандальная фантасмагория Бориса Лурье зиждется, в общем, на тех же опорах: насилии и сексуальности. Рассказчик-слуга («автомат обслуживания») не без удивления регистрирует свое состояние: «Казалось, что рассудок покинул физические пределы тела, а убежденность в том, что я исполняю невозможное, перевешивала физическое знание о том, что невозможное невыполнимо».

Автор необычного романа, опубликованного посмертно, не был писателем. Борис Лурье (1924–2008), уроженец СССР, узник нацистских лагерей, был нью-йоркским художником и одним из проповедников «не искусства». «Дом Аниты» он начал писать в 1970-е годы и едко критиковал популярный поп-арт: «Я не представляю ничего важного… но приношу чистоту… ну… э… иногда я даже рисую… занятно смотреть, как перо скользит по бумаге… иногда вырезаю картинки… ну… я люблю богатых… э… они создают искусство, когда пишут в чековых книжках» (очевидная пародия на Энди Уорхола).

Не таким был Лурье, и в литературе оставшийся мастером психодраматического портрета: «Мертвая личинка внезапно превращается в яркую гротескную бабочку. Вспышка радости длится не более полуминуты. Затем возвращается невозмутимость, и лишь кадык скачет в горле, а голубые глаза еще глубже западают в глазницы». Автор описывает лицо человека, прошлое которого подобно метеору, летящему из космоса, чтобы врезаться в землю. В нью-йоркской квартире смотрит он на себя в зеркало: «Служащий выглядит измотанным, но все еще молодым. Одно плечо слегка скошено, будто сломано. Подозрительно торчит живот: недостает тяжелой работы, упорных упражнений — администрация должна заставить его работать усердней. Он сгорблен словно под невыносимым бременем».

В середине романа из шкафа вытаскивают почти что скелет: кожа да кости, в гниющих шрамах, с пулевым отверстием между бровей. Это останки «еврейского раба», книга становится аллегорией иудейских войн ХХ века. После холокоста пишет Лурье, потерявший мать, сестру, бабушку и возлюбленную: «Сколько часов он мог просидеть со мной на диване. В темноте, обнимая за плечи, и все… А потом этот еврей спас свой жалкий труп и выбрал участь слуги и раба! А меня погнали по морозу в Румбульский лес и бросили голую на снег». Известны случаи, когда из голов убитых узников лагерей нацисты делали сувенирные бюсты. И вот уже искусствоведа Гольдпейера превращают в полку для книг, а некогда Хозяйку Джуди Стоун — в полустатую, покрытую татуировками и увечьями, запертую в клетку, с маской на лице (эту маску можно увидеть на обложке русского издания книги).

Вероятно, трагедию холокоста невозможно художественно осмыслить в рамках реализма. В недавнем фильме «Сын Саула» Ласло Немеш погружает героя, влюбленного в умерщвленного в газовой камере мальчика, в сюрреалистическую тьму. Там показывают фокус с двумя кепками, немецкий офицер исполняет еврейский танец, русские пленные показательно бунтуют. Лурье предпочел сексуально-садистический бурлеск. Писатель и художник Петер Вайс называл свое творчество «визитом к умершим», его «дознания» убеждают в том, что угнетенные и угнетатели действительно одной породы и жертва должна поставить себя на место преступников или их соучастников.

Сходную этическую и эстетическую задачу решает в книге и Лурье, наполняя грубое повествование изысканными аллюзиями. Госпожа Анита превращается в корову, точно Пасифая, которой мастер Дедал придумал муляж коровы для соития с быком. БДСМ-оргия сопровождается поеданием мяса, вырезанного из тела рассказчика Бобби — венецианского купца ХХ века, торговца бедой. Исход в Израиль становится рискованным трансатлантическим перелетом из горящего Нью-Йорка — Содома наших дней. Рай земной находится в коммунистической Албании и управляется Аристофановыми птицами.

Несколько слов надо сказать и об историческом мифотворчестве Лурье. Он определенно восхищался Сталиным — «стальным человеком, положившим на лопатки капрала». Но к строительству социализма относился с издевкой: «Мы не одобряем разделения общества на Хозяев и рабов. Все мы друзья! Но если существование рабов и Хозяев служит Действию, мы должны принять его безоговорочно!»

И все это нагромождение невероятностей и непристойностей представляет собой лишь декорацию человеческой трагедии. Жизнь автора — извилистая, тернистая дорога, по которой бредет он ночью, взвалив на себя тяжелые узлы, холсты, рукописи, бредет от одной темной виллы к другой: там живет его мертвая мать, здесь — мертвая Любовь. У них навсегда 1941 год, у нас — 2018-й.