Леонид Бажанов: «Я не вижу для себя возможности работать в таком климате»

В ноябре Государственный центр современного искусства ждет неприятное событие: закрывается выставочный зал в здании на Зоологической улице, где центр живет уже больше десяти лет — с 2005 года. Одновременно с этим сорвалась запланированная на ноябрь выставка «Измеряемое время: польский перформанс 1967–1989», которую ГЦСИ анонсировал еще год назад. И то и другое стало следствием слияния ГЦСИ и музейно-выставочного центра РОСИЗО в мае этого года. Объединенную структуру возглавил директор РОСИЗО Сергей Перов. Мы обратились за комментарием в пресс-службу РОСИЗО и получили такой ответ: «Руководство РОСИЗО не комментирует слухи о собственной деятельности. О любых изменениях в структуре РОСИЗО, а также о судьбе проектов ГЦСИ мы сообщим в ноябре 2016 года. Также просим вас обратить внимание на то, что любые заявления о работе РОСИЗО, сделанные не руководством организации, не будут соответствовать действительности и могут ввести в заблуждение ваших читателей». Тем не менее, The Art Newspaper поговорила с основателем и художественным руководителем ГЦСИ Леонидом Бажановым о том, что ждет центр в будущем.

Как вы думаете, почему ГЦСИ присоединили к РОСИЗО?

Я думаю, у присоединения ГЦСИ к РОСИЗО есть сразу несколько причин. Недовольство Министерства культуры нашей деятельностью: для него современное искусство — это нечто сомнительное и нуждающееся в тотальном регулировании. С другой стороны, стало понятно, что мы большая организация, которая собирается строить новое здание в Москве и имеет широкую сеть филиалов, которая будет только расширяться. Это привлекательная материальная и коммерческая составляющая. На наших филиалах это, конечно, тоже скажется: меняется сама структура организации работы. Моя позиция художественного директора, например, аннулируется, поскольку это якобы не принято. Вместо это предлагается позиция советника руководителя, что, конечно, почетно, но на протяжении последнего времени — с конца мая — моих советов никто ни разу не спросил. Мне присылают на согласование проекты, в которых надо только проставить галочки и сделать вид, что ты их согласовал. Это тоже интересно, но, на мой взгляд, это разрушение многолетнего проекта строительства центра современного искусства, именно центра, а не музея, музей — только его часть.

Что в будущем ждет сам ГЦСИ?

Относительно будущего ГЦСИ гадать нечего: РОСИЗО — это организация технического характера, не имеющая опыта работы с современным искусством, во всяком случае на уровне аналитики и инициирования творческих проектов. Как она будет управлять своим подразделением ГЦСИ, неясно, видимо, он растворится, а сотрудники будут обслуживать заказные проекты извне. В РОСИЗО мечтают о блокбастерах — и ничего плохого в них нет, — но это не единственный формат продвижения искусства. Принципиально важно, в отсутствие развитой системы образования в сфере современного искусства, предпринимать усилия в этой области, в области исследовательских программ. Надо будет искать какие-то новые формы работы, во всяком случае для себя я не вижу возможности работать в таком климате, и, думаю, многие мои коллеги тоже будут искать новую работу.

Чем собираетесь заниматься в дальнейшем?

Я постараюсь использовать структуры негосударственных институций — общественные художественные фонды — и продолжу вести личную творческую деятельность. Возможно, создается впечатление, что мы, сотрудники, эти все изменения пассивно принимаем, но это не так: мы писали письма президенту, министру культуры, Сергею Перову. Реакция на первое письмо была унизительной: письмо спустили некоему чиновнику, который ответил, что все в порядке и реорганизация не затрагивает творческую деятельность — на самом деле, конечно, очень затрагивает, все финансовые и технические инструменты находятся в руках нового руководства. На какую-то эффективную реакцию не рассчитываю, это объясняется многими причинами, позиция неуважения министра культуры к нашему коллективу здесь сказывается: когда он совершал революционный переворот в институте искусствознания на Козицком, он все же там появлялся — у нас нет. Кроме того, наше сообщество, к сожалению, очень раздроблено, и это, кстати, тема наших исследований в центре, которые, я надеюсь, мы будем продолжать — социология современных культурных сообществ чрезвычайно важна для понимания художественных процессов в России. Что мы можем сделать, мы делаем.

Вы стояли у истоков ГЦСИ. Как центр задумывался изначально, и как на него влияют действия нынешнего руководства?

Изначально мы приняли модель Помпиду — занялись актуализацией работы с художественным процессом, а не с музеефикацией художественных произведений, хотя принимали во внимание и другие. Я думаю, что разрушать такой опыт — преступление: мы соответствовали профессиональному уровню, знали современное искусство и изучали его на практике начиная с московского и питерского андерграунда конца 1960-х и до середины 1980-х и официального существования — сначала негосударственных объединений и центров, а потом и в структуре государственных институций. Это, конечно, не грозит катастрофой современному искусству, сейчас много структур муниципальных и общественных: есть фонды V-A-C, «Екатерина», Stella Art Foundation, IN ARTIBUS, которые замечательно работают.

Как, по-вашему, необходимо дальше работать с современным искусством в России?

Я думаю, что с перечисленными выше институциями и надо будет работать, чтобы поддерживать российских художников. Например, дар российского искусства Центру Помпиду — это прекрасный жест, способствующий продвижению русского искусства на международном уровне, но, мне кажется, что таких инициатив должно быть больше здесь, на месте: развивать и учить людей нужно в России — на Западе и без нас неплохо справляются.