Владимир Янкилевский, его «первичный бульон» и собственная вселенная

Всей своей жизнью и работой — и размерами триптихов, полиптихов, инсталляций, и стремлением объять необъятное — Владимир Янкилевский (1938–2018) оправдывает название книги о нем. «Вселенная Янкилевского» в данном случае не возвышенный эпитет, а точное описание грандиозных замыслов и бескомпромиссного их воплощения. В некотором смысле именно это стало причиной того, что о работах этого художника мы чаще читаем, а видим их реже. Знаменитые музеи — Тейт Модерн, Музей Людвига, Центр Помпиду, не говоря о частных коллекционерах, отечественных и зарубежных, показывают их редко.

С этого, довольно болезненного для художника момента, со сложной выставочной судьбы его произведений, которая стала для него постоянной травмой, начинает свой текст Александр Боровский. В 14 главах «Вселенной Янкилевского» он рассматривает одну за другой важнейшие проблемы его художника. Представлены они пусть и в хронологическом порядке, но так, словно обстоятельства, политические и географические трансформации, лишь обрамляют его биографию, мало влияя на цельную, рано сформировавшуюся личность. Будто и не было в его жизни препятствий и испытаний, все вело к успеху естественно и безусловно, а неофициальный статус просто перешел в какой-то момент в международную известность.

Выступление лидера партии Никиты Хрущева в Манеже если и наложило некоторую печать, то лишь на самые ранние работы Янкилевского. Закрыв на много лет все возможности выставляться, тот скандал освободил его и от необходимости соответствовать чьим-либо ожиданиям. Боровский заостряет внимание на том, что и в той истории, в путанице смыслов и интриг, Янкилевский был уникален. О себе он писал: «„Единственный абстракционист“ в Манеже». Участвовал он в выставке вместе с учениками Элия Белютина — автор книги отмечает некоторое сходство в приемах, но и всегдашнюю отдельность Янкилевского, невозможность принадлежности к группе.

Среди тех немногих, кто заново изобретал, открывал абстракцию в СССР, у него была своя роль. В отличие от коллег — Лидии Мастерковой, Владимира Немухина, Эдуарда Штейнберга — Янкилевский не вдохновлялся абстрактным экспрессионизмом, не перепридумывал супрематические формы; в отличие от Белютина и учеников — не ограничивался поиском закономерностей. Его поиск был глобальным, амбициозным. Отмечая связь художника со временем, его умение цитировать материал эпохи, Боровский пишет о том, как он «ценил собственную способность принадлежать каким-то другим измерениям». И более того, «создать форму, включающую весь объем человеческого существования».

Несмотря на ретроспективные выставки, тексты о нем и множество интервью, Владимир Янкилевский остается художником загадочным. И сам он о себе писал меньше, чем многие другие, и о нем рассуждали не так часто, обычно в пределах самых очевидных, поминая то романтику технического прогресса, то эротическое напряжение работ.

В книге помянуты и эти темы, но больше ее автора интересует своеобразная биоморфность произведений Янкилевского, особенно ранних — то, что в «самоописании» названо «первичным бульоном». А еще его — редкие в неофициальных кругах — позитивность и свобода в трансформации, изобретении форм. Не увлекаясь восстановлением исторической справедливости, Боровский все же поддерживает право Янкилевского на первую отечественную инсталляцию — произведение «Дверь. Посвящается родителям моих родителей» 1972 года.

Сложные отношения, внутреннюю критику неофициального круга Александр Боровский тоже не забывает упомянуть — как и то, впрочем, что Янкилевский ценил коллег, общее время и место, выпавшие им («Москва варила суп / из всех из нас… / Оскар и Эрик, Эдик и Илья, / и Миша Шварцман, / где-то там и я…»). Его сила возникала из «застольных бесед обо всем: / о Дьяволе, о Брежневе, о Зле… о судьбе». Не противопоставляя официальное и неофициальное искусство, Боровский расширяет представления о поколении, описывая все возможные варианты выбора, пути, которые не выбрал его герой. Не претендовавший на описания социума, не замыкавшийся в живописных снах, не увлекавшийся сопротивлением власти, арт-активизмом. Создававший картину мира.