Илья Машков: как русский мужик авангард и китч подружил

Экспозиция начинается с козырей: тут и беззастенчиво яркие портреты («пугачи», как называл их сам художник), от которых шарахалась публика на выставках объединения «Бубновый валет» в начале ­1910-х, и натюрморты того же времени со сливами и персиками — спелыми, мясистыми, в фовистских красках и с жирными черными контурами. А дальше — еще две сотни работ вплоть до самых поздних, и, прежде чем посетитель дойдет до пожухлых клубничин на сереньком фоне, ему предстоит не раз удивиться. Например, «Портрету художника А.И.Мильмана», где тот предстает эдаким кубофутуристическим Брахмой — с четырьмя головами и четырьмя руками. Или сочетаниям предметов в натюрмортах: кувшины и гантели, лошадиный череп и икона, фарфоровые статуэтки и огурец. Название выставки — «Илья Машков. Авангард. Китч. Классика» — говорит о том, что перечисленные в нем явления тоже не казались несоединимыми художнику, который одинаково ценил уличные вывески, русские лубки, французский модернизм и старых мастеров.

Для куратора Кирилла Светлякова воплощение этого проекта было делом времени: около 20 лет назад он уже написал о Машкове книгу. И потом продолжал вглядываться в своего героя, отдельно фокусируясь на том, как повлиял на него Поль Сезанн. «Сезанн объединял дальнее и ближнее видение. Скажем, после работы над пейзажем он писал интерьер с инерцией панорамного видения. Машков тоже использовал метод такого дрейфа, перепрыгивания из жанра в жанр, — объясняет Светляков. — Но, в отличие от Сезанна, Машков очень социален и очень сексуален. Он любит женщин. И каждый свой период начинает с обнаженных моделей. А пластика тела проецируется у него потом на натюрморт. Отсюда такая дикая энергия, когда эти тела начинают „вылезать“ из натюрмортов. Чтобы понять этот жанровый дрейф, эти проекции, мне потребовалось довольно много лет наблюдений».

В обратную сторону этот дрейф тоже работает: у Машкова баба ягодка всегда, а натурщицы принимают такие позы, будто вот-вот превратятся в поднос с фруктами (а художник ой как любил расписные подносы — и брал с них даже пейзажные мотивы). Едва ли зритель сам заметит эти тонкости, но многочисленные кураторские нотабене подскажут, на что обратить внимание. Кроме того, работы скомпонованы в ряды, которые демонстрируют развитие художника в рамках разных жанров — машковское ню, например, с каждым годом набирает цвет, становясь все «фовистее» и разухабистее.

Сопоставить не удалось разве что автопортреты. На выставке есть только один, где художник стоит на фоне явно подсмотренного на подносе пейзажа с пароходиком. Тот, где Машков изобразил себя и Петра Кончаловского в виде полураздетых ярмарочных силачей, заполучить не удалось: он был нужен Русскому музею для выставки «Наш авангард». Удивительно, что у Машкова нет других подобных автопортретов, ведь попозировать с обнаженным торсом для фото он был не прочь, даже когда ему было за 50. Впрочем, есть один скрытый автопортрет 1915 года, вроде тех, что встречались в XVII веке у Питера Класа и других голландцев: фигура Машкова угадывается в отполированной до блеска сфере, вписанной в композицию с грибами и редисом.

Игра в старых мастеров заходила все дальше. Так, своих учеников художник вовлекал в странный фарс, где они оказывались в роли подмастерьев ренессансной мастерской: помимо овладения живописным ремеслом, обслуживали учителя, очищали его кисти и палитру, занимались бытом (и это вскоре после революции с ее идеей равенства!). Если организовать все правильно, как в прошлом, то грянет новый Ренессанс, — так, по свидетельству одной из учениц, считал Машков. Но в его собственном творчестве Ренессанс к тому моменту уже отгремел. Начался крутой и даже вполне охотный поворот к соцреализму — на выставке этот этап показан во всех его меркнущих красках. В 1934 году Машков пишет «Привет XVII съезду ВКП(б)» — натюрморт-алтарь из бюстов вождей (тут бронза и гипс важнее Ленина и Сталина) в обрамлении перезревших маков и бутафорских вишен.

А «Советские хлебы» (1936) — это уже галлюцинация на тему социалистического пищепрома по мотивам Франса Снейдерса: тут и батоны в виде колосьев, и невероятные булки с кренделями, и марципановые фрукты, сыплющиеся из рога изобилия, и даже шоколадный трактор с колесами из розовой глазури. А сверху парит сдобный герб СССР. Одним словом, паритета между классикой, авангардом и китчем у Машкова в итоге не случилось. Если авангард позволял переборщить, то в соцреализме китч стал всему голова. 

Государственная Третьяковская галерея
«Илья Машков. Авангард. Китч. Классика»
До 26 октября