Париж с Алексеем Тархановым: железная собака

Выставка Жермены Крулл (1897–1985) в фотографическом музее Jeu de Paume — вроде бы очередной этюд на тему «Революция и авангард».

Когда Крулл было 20, она боролась за советскую власть в Баварии. После разгрома Баварской республики пыталась спасти от петли советского эмиссара Тобиуса Аксельрода. Через Венгрию она бежит в советскую Россию. Там ее посадили в ЧК, что обыкновенно, но выпустили, что необыкновенно. Так она избежала участи спасенного ею товарища Аксельрода, расстрелянного за антисоветскую деятельность в 1938 году на полигоне в Коммунарке. Из СССР она мечтала привезти искусство коммунизма, привезла только тиф.

В 1926 году в самом свободном и артистическом тогда городе Европы — Берлине она начинает всерьез заниматься фотографией, вспоминая уроки, от которых в Мюнхене ее оторвали безумные идеи Курта Эйснера. Снимает самое востребованное — ню. Иногда с порнографическим, лесбийским подтекстом. Позирует ей младшая сестра Берта (не писаная красавица; кстати, тут можно себе представить, как сама Крулл выглядела без одежды). Голландец Йорис Ивенс везет ее в Роттердам, где он делает фильм о жизни морского порта. Она скучает рядом и вдруг понимает, что машины так же сексуальны, как женские тела, и даже, пожалуй, больше. В порту она фотографирует доки и краны, осваивая жанр индустриального сlose-up, который даст ей первую известность в Париже в 1926 году.

Что было нужно Парижу? Конечно, снимки моды. Жермена Крулл работает в мастерской Сони Делоне, превращенной в портновское ателье. Фотографирует ее, ее абстрактные платья, ее клиенток, ее мужа Робера Делоне. Если Соня позирует, показывая в частности, что ее авангардистские костюмы подойдут дамам в теле, то Робер, оседлав стремянку, пишет очередную Эйфелеву башню. Когда он с насеста слезет, Крулл покажет ему индустриальные снимки, которые называла «Мои железяки». Поклонник башни, Делоне пришел в восторг и сделал все, чтобы о ней узнали его друзья-художники.

Железяки Крулл, собранные в показанную на выставке серию «Металл», могли понравиться пуристам, новым архитекторам, певцам индустриального, а понравились — железным магнатам. Она стала получать заказы на рекламные съемки: от алюминиевой посуды до газовых печек. Другим заработком стали репортажи для журналов. Прежде всего для только что появившегося иллюстрированного Vu — его издатель Люсьен Вожель пытался соединить текст и фото в подобие печатного «Инстаграма». Привет, посланный Делоне, — два репортажа про Эйфелеву башню, точнее, один, разрезанный, как это бывает, между двумя журналами: Vu и Art vivant.

Заказы меняют ее оптику. Вместо «железяк» появляются люди, как будто бы нарочно выбранные среди надоевших «парижских типов»: клошары, танцовщицы канкана, завсегдатаи блошиных рынков, негритянские гастролеры в Мулен Руж, — под заголовком «Черная магия». Из таких съемок рождаются туристические «видовые книги» о Париже, Марселе, Биаррице. В общем-то рутина, даже тогда, когда автор увлекается модными темами вроде «женщин в искусстве» (Колетт, Дамия, Жермен Бомон, Бетти Бови и Жо Михали) или «рук художников», показывая за ними известные лица — Жана Кокто или своего хорошего знакомого Андре Мальро.

Но она не едет вместе с Мальро в Испанию, куда отправляются за военной славой добровольцы и репортеры. Вместо этого идет работать фотографом в казино Монако. Потом делает рекламу для «Пежо 201» и получает в качестве гонорара машину, в которой колесит по дорогам со своими спутниками, снимая путешествия для дорожных книг.

«Странную войну» Крулл пересиживает в Монте-Карло. Потом добирается в Африку — в Браззавиль, одну из столиц свободной Франции. Через Англию (где она фотографирует Де Голля) отправляется на родину уже вместе с французскими и американскими солдатами. Делает военные репортажи — если судить по представленным на выставке, отчаянно скучные. После войны уезжает в Азию, репортерствует в Индокитае, держит отель в Бангкоке, принимает буддизм в Индии, заботится о тибетских беженцах и возвращается умирать в Берлин к сестре Берте.

— Ее считали прежде всего фигурой художественного авангарда, — говорит автор выставки «Жермена Крулл. Судьба фотографа» Мишель Фризо. И добавляет, что хотел показать «одного из лучших фоторепортеров своего времени». В результате авторские отпечатки смешаны с копиями журнальных страниц.

Удивительно. Точно такой же прием на прошлогодней выставке Анри Картье-Брессона в Помпиду доказывал, что исходная съемка интереснее печатного итога. У Крулл, наоборот, набранные полосы лучше отпечатков. Видно, как ее работы незаметно теряют станковое качество и превращаются в полуфабрикат для воспроизведения.

Каждая глава на выставке в Jeu de Paume начинается с портрета или автопортрета Крулл. Круглое лицо, широкий нос, широкий лоб, широкая кость, почти всегда в руке сигарета, лишь иногда фотоаппарат. Ее не назовешь красивой, мужчины ее то и дело бросали, тем более что она была к ним слишком требовательна («ничтожный издатель и никудышный любовник»), но силы и упрямства ей было не занимать.

Родители были немцами, но кочевали, как цыгане, проездом по Боснии, Германии, Швейцарии, Польше (где и родилась Крулл), занимаясь чем придется: то преподавая в школах, то разводя животных, чуть ли не редактируя, по Марку Твену, сельскохозяйственную газету. Они не верили в бога и не чтили старших. Даже в этой лихой семейке дочь прозвали «бешеной собакой». Судите сами, что у нее был за характер, что за задатки. И вот вам выставка — путь от коммунистки к буддистке, от авангарда к газетной поденщине. Собака так и не излечилась от бешенства, но до смерти устала от него.